«Портрет Дориана Грея»: экспертиза романа, который спрятал грех на чердаке

Оскар Уайльд, 1890 год — точнее, сначала журнальная публикация, потом, через год, отдельная книга с шестью новыми главами и предисловием, которое само стало манифестом эстетизма. Единственный законченный роман ирландского драматурга. Объем скромный, чуть больше двухсот страниц в бумажном издании — читается за два вечера. Жанр определить сложно: не то готика, не то философская притча, не то светская сатира с ядом внутри.

О чем книга? Молодой красавец Дориан Грей позирует художнику Бэзилу Холлуорду. Портрет выходит настолько живым, что сам Дориан пугается собственной красеты — и произносит фразу, которая изменит все: пусть стареет портрет, а не он. Дальше в дело вступает лорд Генри Уоттон, циник с афоризмами наперевес, который методично, слово за словом, разрушает в юноше остатки совести. Сюжет держится не на интриге, а на медленном, почти незаметном сползании человека в пропасть — и Уайльд ведет это сползание с хирургической точностью.

Чердак.

В доме на площади Гросвенор есть комната, куда никого не пускают. Туда переносят портрет — и именно эта комната становится настоящим главным героем книги, хотя формально в нее почти никто не бывает. Без спойлеров дальше не пойду. Скажу только: чем дольше заперта дверь, тем громче она говорит.

Что хорошего. Начну с языка. Уайльд писал афоризмы лучше, чем большинство современников писали целые романы. «Я могу устоять перед всем, кроме искушения» — эта строка приписывается лорду Генри, и таких у него десятки на каждой странице. Диалоги искрят; ирония режет не хуже скальпеля; светская болтовня у Уайльда превращается в оружие, которым удобно убивать медленно.

Персонажи — три архетипа, вылепленных настолько четко, что их растащили на культурные символы задолго до появления самого понятия «культурный символ». Бэзил — совесть. Генри — искуситель. Дориан — пустой сосуд, который заполняют по очереди то один, то другой. Схематично? Пожалуй. Но Уайльд не писал психологический роман толстовского образца — он писал притчу, а притче схема положена по жанру, не по недосмотру.

Атмосфера отдельного упоминания стоит. Лондонские гостиные, опиумные притоны на другом краю города, желтая книга без названия, от которой разит развратом сильнее, чем от любого прямого описания этого самого разврата. Работает безотказно и сто тридцать с лишним лет спустя.

Теперь о плохом. Первая треть романа — это, по сути, растянутый монолог лорда Генри с редкими вставками сюжета. Кто-то называет такое гипнотическим стилем повествования. Я называю это испытанием на прочность: если к сороковой странице вас не укачало от бесконечных афоризмов, держитесь — дальше будет действие. Если укачало — можно смело закрывать книгу, легче не станет.

Второй минус — женские персонажи, если их вообще можно так назвать. Сибилла Вэйн существует ровно для того, чтобы ее судьба что-то доказала мужчинам вокруг нее. Больше ни для чего. Уайльд был человеком своего века, и это, увы, читается на каждой странице, где появляется хоть одна героиня.

Третий минус — мораль в лоб. Финал романа настолько прямолинеен по части расплаты, что современному читателю, воспитанному на амбивалентных концовках без явного наказания порока, эта прямолинейность может показаться нарочитой. Хотя, впрочем, не мне вам напоминать, чем закончилась история для самого Уайльда: жизнь дописала эту мораль куда безбалостнее, чем любой текст.

Кому читать. Тем, кто любит афористичную прозу и не пугается, что сюжет местами уступает диалогу. Тем, кто интересуется декадансом и эстетизмом как явлением, а не просто модным словом из университетской лекции. Студентам-филологам — обязательно, тут материала на десяток курсовых, если не больше. А вот любителям динамичного сюжета с быстрой сменой сцен, пожалуй, стоит пройти мимо: заскучаете уже на предисловии, которое, к слову, само по себе манифест и вполне читается отдельно от романа.

Оценка. 8 из 10. Снимаю два балла за композиционную неровность и не самых убедительных второстепенных персонажей — с этим не поспоришь. Добавляю все восемь за то, что роман, написанный больше ста тридцати лет назад, до сих пор цитируют чаще, чем половину современной прозы вместе взятой. Не каждая книга выдерживает такую проверку времемем. Эта выдержала. С запасом.