Пепел атамана, или Днестровская ночь

И плыли челны Днестром, тяжело зачерпывая темную воду, и молчали казаки, и только весла говорили — глухо, мерно, как бьется о ребра усталое сердце. За спиною догорала польская земля. Впереди лежала ночь.

Не оглядывались. Оглядываться было незачем: они и так видели — видели каждый в отдельности, закрыв глаза, — как поднимался над берегом черный столб дыма, и в том дыму, привязанный к дереву, стоял их атаман, старый Тарас, и, объятый пламенем, кричал им вослед не о спасении своем, а о том, чтобы шли, чтобы плыли, чтобы жили.

Огонь взял его тело. Слова его огонь не взял.

Сидел на корме молодой казак Охрим, из тех, кого Тарас еще мальчишкою привел на Сечь. Сидел, стиснув весло так, что побелели пальцы, и не мог ни плакать, ни говорить. В груди у него ходило что-то тяжелое, горячее — не то ярость, не то тоска, — ворочалось, поднималось к горлу и опять опадало, не находя выхода. Он глядел на воду. Вода была черная, и в ней плавали красные отблески — будто и Днестр загорелся, будто вся река несла на себе тот же пожар.

— Гребите, братцы, — сказал вполголоса седоусый Метелица, что правил передним челном. — Гребите. Он велел.

И гребли.

Ночь была без луны. Звезды высыпали густо, по-степному, и висели над водой так низко, что, казалось, задень веслом — и посыплются в реку. Пахло дымом, порохом, речною тиной. Где-то далеко, на покинутом берегу, еще ухали пушки — реже, реже, будто и они уставали, будто и им надоело.

Охрим разжал наконец губы.

— Дядько Метелица, — сказал он хрипло. — А правда, что душа казацкая не горит?

Старик долго молчал. Скрипело весло. Плескала вода.

— Тело горит, — сказал он потом. — Тело — оно что? Дерево. Солома. А то, что в нем было, — того ни огнем, ни саблей, ни ляхом не возьмешь. Оно теперь по всей степи разлетелось, сынку. Каждой былинке досталось. Каждому из нас.

И замолчал.

А казаки гребли. И была в их молчании такая сила, какой не бывает и в самом громком крике. Молчали люди, потерявшие в один год и сынов, и братьев, и старого своего батьку-атамана; молчали и не сдавались, потому что казак не сдается ни горю, ни огню, ни самой смерти, — плюнет ей в глаза и дальше пойдет.

Блеснуло на востоке. Тонкая, кровяная полоска легла над степью — заря. И вместе с зарею поднялся ветер, погнал по воде мелкую рябь, ударил в лица соленой свежестью, будто сама степь дохнула на своих детей: живите!

Охрим поднял голову. И увидел — берег. Свой, родной, левый берег, за которым лежала Сечь, лежала воля, лежала земля, где казака встретят как брата, нальют, обнимут, выслушают и, услышав, что нет больше Тараса, снимут шапки и станут пить молча, до самого дна, за упокой великой души.

— Земля! — крикнул он и сам не узнал своего голоса. — Братцы, земля!

И челны, будто услышав, пошли быстрее. Заскрипели уключины, вспенилась под носами вода. Гребли теперь не устало — гребли жадно, зло, весело, как гребут люди, которым есть еще что защищать и за кого мстить.

А над степью все ширилась заря. Красная, широкая, во полнеба. И казалось Охриму — да и всем им казалось, — что это не солнце всходит, а сам Тарас, огромный, огненный, встает над Днестром во весь свой рост и, положив тяжелую руку на плечо каждому, говорит свое, последнее, несгораемое:

— Живите, хлопцы. И помните.

И они запомнили. На весь свой век запомнили — и передали сынам, а сыны внукам, чтобы шло оно дальше и дальше, из уст в уста, из сердца в сердце, покуда стоит степь и течет Днестр, и покуда есть на свете хоть одна живая казацкая душа, которую не пересилить никакому огню.