Остаток по абоненту

Телефон он ненавидел еще до того, как в него встроили это.

Николай Степанович Гурьев, пятьдесят восемь лет, слесарь аварийно-диспетчерской службы ЖЭК номер девять, трубку терпел как терпят сквозняк в подъезде — привычно и без всякой надежды. Звонки означали одно: где-то опять сорвало кран, залило соседей снизу, воет стояк. Ничего хорошего телефон в его жизнь не приносил уже лет пятнадцать. С тех самых пор, как Люба забрала Артема и уехала к матери в Коломну.

Потом появился «Контакт».

Сначала это подавали как заботу. Реклама в лифте, листовки в почтовом ящике вперемешку с квитанциями, важный голос из радиоточки. «Берегите близких — знайте, сколько вам осталось сказать». Операторы связи объединились с каким-то институтом, институт — с министерством, и в один унылый вторник у всех в стране рядом с именами в записной книжке проступили цифры.

Остаток слов.

Алгоритм считал все: как часто ты звонишь, сколько молчишь, какие слова говоришь, каким тоном. И выдавал прогноз — сколько слов у тебя есть до этого человека, прежде чем связь оборвется. Не телефонная. Другая. Та самая, которую не восстановишь заявлением в салоне.

У большинства цифры были огромные. Миллионы. У молодых, у влюбленных, у матерей с младенцами — вообще без счета, просто значок бесконечности, восьмерка на боку.

Николай Степанович открыл книжку в первый вечер и долго сидел на кухне под гудящей лампой.

Люба — ноль. Ну это понятно. Развелись, что тут считать.

Сестра Валя в Твери — четыреста с чем-то. Немного, но они и созванивались раз в год, на день рождения.

А вот Артем.

Артем, сын, тридцать один год, инженер-теплотехник, женился два года назад, на свадьбу отца не позвал — прислал эсэмэс постфактум, сухую, как накладная. Возле имени сына горело число.

"3 947".

Три тысячи девятьсот сорок семь слов. И все.

Николай Степанович был человек простой, но не глупый. Он сразу прикинул. Три тысячи слов — это же ничего. Это один нормальный разговор по душам. Один вечер за столом с водкой и правдой. Одно «прости, сынок, я тогда дурак был».

Он решил беречь.

Вот прям как деньги под матрасом, до черного дня, до самого важного. Не тратить на ерунду. Не звонить по пустякам — «как погода, как машина, ел ли ты». Каждое такое слово — минус из тех трех тысяч. Скопить, дождаться момента, а потом — сказать главное, чтобы наверняка, чтобы хватило.

Месяц он держался.

Артем и сам не звонил, так что беречь было легко. Иногда Николай Степанович открывал книжку просто посмотреть на число — и число не менялось. 3 947. Хорошо. Стоит на месте. Как будто он все делает правильно.

Потом стало 3 890.

Он не понял. Он же ни слова! Ни одного! Как оно уходит-то?

Перечитал условия — мелкий шрифт, тот самый, который никто не читает, соглашаясь. И вот там, в примечании номер шесть, буквами с булавочную головку: «Учитывается в том числе продолжительность отсутствия коммуникации. Молчание расходует остаток».

Вот тебе и берег.

Оказалось, молчание жрет быстрее разговора. Пока он экономил, копил, откладывал на потом — счетчик тихо тикал вниз. Не сказанное слово тоже слово. Только пустое. Выброшенное.

3 890. 3 654. 3 200.

К марту осталось меньше двух тысяч, и Николай Степанович впервые в жизни испугался цифры на экране. Под ребрами будто провернули холодный ключ. Он понял простую, дурацкую вещь: он все делал наоборот. Слова копить нельзя. Они не деньги. Они — вода в ладонях: сожмешь покрепче, чтобы не пролить, — а она и уходит между пальцев.

Он набрал сына в субботу, в десять утра. Долго слушал гудки. Восемь. Девять.

— Да. — Голос у Артема был как у чужого мастера, который пришел смету составлять.

— Тема. Это отец.

— Вижу. Чего хотел?

Цифра дрогнула. 1 998. 1 997. Каждое слово теперь было видно, как капли из подтекающего крана, который он за жизнь перекрутил тысячи раз, а свой собственный — не сумел.

И Николай Степанович, который тридцать лет молчал, вдруг заговорил. Про то, как ушел тогда не потому, что разлюбил, а потому что был трус и пил. Про то, что помнит, как возил Тему на раме велосипеда на пруд. Про то, что виноват, и что поздно, наверное, но пусть сын хоть знает. Слова шли неровно, спотыкаясь, он и не думал, что их в нем столько накопилось — за все года молчания.

Цифра таяла. 900. 500. 210.

Артем молчал на том конце. Не бросал трубку. Дышал.

— Сынок, — сказал Николай Степанович, когда осталось совсем чуть-чуть. — Я не прошу вернуть. Я просто чтоб ты знал. Все.

"7".

Семь слов.

— Прости меня. Я тебя очень любил.

"0".

В трубке зашуршало. Николай Степанович сидел, вцепившись в телефон, и ждал коротких гудков — того самого обрыва, который экран обещал ему с зимы. Связь прервется. Насовсем.

Гудков не было.

— Пап, — сказал Артем. И голос у него был уже не как у мастера. — Ты чего замолчал.

Николай Степанович хотел ответить и не смог — потому что на экране, там, где только что горел ноль, что-то поменялось. Ноль мигнул. И рядом с именем сына проступило новое число, свежее, с иголочки.

Он понял не сразу. А когда понял — засмеялся, хрипло, по-стариковски, вытирая рукавом лицо.

Старый счетчик считал одну связь. Ту, где отец и сын врут друг другу вежливыми словами и берегут пустоту. Эта связь и правда кончилась — на нуле, на «прости». Умерла. А то, что началось после, — это была уже другая линия. Другой абонент. И на ней остаток снова был большой.

— Ничего, — сказал Николай Степанович. — Продолжаю.

Потом, уже прощаясь, Артем вдруг обронил — мол, приезжай на майские, у нас пополнение, дочка, Варя, четыре месяца, орет как сирена аварийки, ты бы слышал.

И пока сын это говорил, в записной книжке само собой завелось еще одно имя. «Варя». А напротив — не число.

Восьмерка на боку. Бесконечность.

Николай Степанович смотрел на этот знак и думал, что вот с ней-то он молчать не будет ни секунды. Ни единого слова не сбережет. Все истратит. До капли.