Осень после последней строфы

С тех пор, как я простился с моим угрюмым приятелем, минуло шесть лет, и, признаюсь, я уже начинал думать, что наша петербургская драма, столь бурная для юности, в зрелом возрасте покажется мне обыкновенным светским недоразумением. Но память, читатель, куда упрямее рассудка: стоит октябрьскому ветру ударить в рамы, и вдруг вспоминаешь не то слово, не то взгляд, от которого когда-то рухнуло все самолюбие.

В одну такую мокрую осень я получил письмо из тверской губернии. Писала старая тетка, женщина практическая и в стихах, к счастью, не виноватая. Она уведомляла, что князь N скончался от простуды, а его вдова, та самая Татьяна, переселилась в деревню и никого не принимает, кроме соседских детей, лекаря и бедных просителей, которым, по слухам, отказывает только в пустом утешении, но не в деле.

Я отправился в путь не без любопытства и, признаюсь, не без той трусливой нежности, с какой человек возвращается на место прежнего счастья, уже заранее зная, что там не найдет ни себя, ни счастья. Дорога была грязна, постоялые дворы унылы, зато воздух стоял свежий, как после исповеди.

Усадьба встретила меня тишиной. Никаких столичных экипажей, никаких лакейских церемоний; у крыльца стояла простая телега, а в передней сушились детские шубки. Татьяна вышла ко мне без свиты, в темном платье, почти деревенском, и только в осанке ее осталось то самое величие, которое когда-то обожгло Онегина сильнее всякого признания. Она улыбнулась спокойно:
— Вы кстати. Сегодня у нас чтение.
— Романов?
— Нет, счетов. Романы мы уже прожили.

Вечером, при лампе, она раздавала распоряжения приказчику точнее любого министра. Я невольно любовался: передо мной была та же женщина, но без блеска, без позы, без того дворцового холода, за которым люди принимали силу. Теперь сила была без декораций.

Имя Онегина я произнес не сразу. Она сама спросила, будто угадав мои мысли:
— Вы о нем что-нибудь слышали?
— Говорят, он много ездил, мало жил и еще меньше верил.
— Это на него похоже, — ответила она и, помолчав, прибавила: — В молодости мы все путаем гордость с судьбой.

Через три дня судьба, эта сплетница, привезла его к нам сама. Под вечер у ворот остановилась дорожная коляска; из нее вышел человек худой, загорелый, с тем же насмешливым ртом, но с глазами, в которых насмешка давно проиграла усталости. Он увидел меня и криво поклонился:
— Вы все еще ведете наблюдения над нравами?
— А вы все еще ссоритесь с жизнью?
— Нет, теперь она со мной не ссорится. Она просто не замечает.

Когда он вошел в гостиную и увидел Татьяну, я, деликатности ради, отошел к окну, но слышал каждое слово.
— Сударыня...
— Не надо титулов, Евгений, — сказала она. — Здесь их никто не носит.
— Тогда позвольте сказать просто: я опоздал и в этом состарился.
— Вы опоздали не ко мне, — ответила она тихо. — Вы опоздали к самому себе.

Он ходил по комнате, сжимая перчатки, как когда-то юноши сжимают шпагу перед дуэлью.
— Вы свободны, — вдруг сказал он, почти с вызовом. — Я тоже один. Неужели и теперь поздно?
Она подняла глаза, и в них не было ни гнева, ни торжества, одна усталая жалость.
— Вы опять говорите о нас двоих. А я давно живу так, будто нас много: крестьяне, сироты, больные, долги, суды. Любовь, Евгений, если она не делает человека шире, становится просто другой формой самолюбия.

На другой день она взяла его с собой в школу, которую устроила в бывшем барском флигеле. Он сидел на скамье среди мальчишек, слушал, как они по складам читают Карамзина, и вдруг, к моему удивлению, не насмехался. Вечером он сказал мне:
— Знаете, впервые за долгие годы мне не скучно.
— Это опасное чувство для вас.
— Напротив, это первое полезное.

Он прожил у нас месяц. Я видел, как медленно, неуверенно, но верно из его движений уходила прежняя брезгливая леность. Он ездил в поле, разбирал тяжбы, мирил соседей, ошибался, сердился, однако возвращался к делу. Татьяна держалась ровно, почти по-товарищески, и только раз, прощаясь с ним у крыльца, сказала:
— Берегите в себе то, что проснулось. Второй раз оно может не проснуться.
Он наклонился к ее руке, но не поцеловал, как бывало в романах, а крепко сжал пальцы.
— Благодарю вас за приговор, который оказался помилованием.

Он уехал на юг, в имение дальнего родственника, и, если верить письмам, ведет там жизнь деятельную, то есть самую трудную для человека его склада. Что до Татьяны, она осталась в своем тихом царстве долга и простоты; слухи приписывают ей и новые отказы, и новые добрые дела. Я же, читатель, заканчиваю эти прибавочные строфы без всякой надежды на аплодисменты. Мы редко получаем то, чего хотим в двадцать лет; но если к сорока научаемся хотеть достойного, то, может быть, и это не худший финал романа.