Он ждет на конечной

Последний рейс — это когда в вагоне ты и твое отражение. Больше никого.

Двенадцать лет я вожу ночной трамвай по Новокузнецку. Знаю про этот город то, чего днем не видно. Днем тут толчея, семечки, мат у пивнушки, комбинат ревет на всю округу. А ночью город снимает лицо, как маску, и остается то, что под ней.

Маршрут мой длинный: от депо через проспект Металлургов, мимо темной громады КМК, что дышит рыжим огнем в небо, потом на окраину — через мост над Абой. Речка эта зимой не замерзает: комбинат сливает теплое, и над черной водой всегда пар, будто она сама себе дышит.

В термосе у меня чай. Крепкий, аж вязкий — привычка с молодости. Курю «Приму», по одной в час, в форточку. И собираю счастливые билетики — глупость, а бросить не могу; целая пачка дома, перетянутая резинкой. Жена смеется: «Тебе, Коль, скоро полтинник, а ты как пацан». Ну и пусть.

Ночные пассажиры — они особые. Своих я всех выучил. Дядя Витя-вахтер с Запсиба, всегда клюет носом до своей. Тетка-уборщица с театральной. Двое влюбленных, что катаются кругами и целуются, думая, что я не вижу в зеркало. Я вижу. Мне не жалко.

А его я приметил в ноябре.

Парень. Молодой совсем, лет двадцати. Бледный до синевы, будто его в подвале растили. Тихий, вежливый — «здравствуйте», «спасибо». Портфельчик такой, интеллигентный. Садится всегда на предпоследней остановке, ближе к окраине.

И всегда не один.

То есть входит-то один. А потом подсаживается к какому-нибудь пацану или девчонке из тех, что шляются ночью, — сейчас же полно таких, время лихое, у половины отцы без работы, дети сами по себе. И начинает тихонько так, доверительно.

Я в зеркало слежу за дорогой, а слышу через пустой вагон каждое слово.

— У меня видак есть. Импортный. «Кошмар на улице Вязов» видел? Первую часть? А четвертая вышла. Пойдем, тут рядом, у меня мамка добрая, чаю нальет.

Видак. Мамка. Чаю нальет.

И ведь идут. В девяносто каком-то году видак — это ж чудо, это ж все побегут. Выходят с ним на конечной, там где фонарь один и тот мигает, где пятиэтажки стоят глухими торцами к путям.

А назад я их не вез. Ни разу.

Понимаете? Я всех своих ночных помню в лицо. Кто ко мне сел — того я и высадил, рано или поздно, домой. А эти — нет. Как в воду. Как в ту самую Абу, что дышит паром.

Первый раз я себе сказал: показалось. Второй — совпадение. На пятый я перестал себе врать.

В депо у сменщика орал магнитофон — Цой, кассета затертая до хрипа. И как раз это место:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака,
Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней — ее власть велика».

Я вышел на маршрут с этой песней в голове. Ночь сильней. Точнее не скажешь.

Хотел в милицию. Пошел даже. А что я скажу? Что бледный вежливый парень катается на трамвае и зовет детей кино смотреть? «Иди, отец, проспись». Так и сказали. У них в те годы своих забот выше крыши: рынки делят, стреляют по-настоящему. Кому нужен трамвайщик со своими билетиками.

А он все катался.

И вот на прошлой неделе.

Сел на своей предпоследней. Бледный, портфельчик. И тут, за две остановки, входит Оксанка. Соседкина дочь, с моей же площадки. Пятнадцать лет, дура-дурой, поругалась с матерью, глаза зареванные, наушники от плеера в ушах. Села, отвернулась к окну.

У меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он подсел. Я в зеркало — вижу: наклонился, тихонько, доверительно. Она наушник вынула. Слушает. И кивает, зараза, кивает.

Конечная приближалась. Тот самый мигающий фонарь.

Я не открыл двери.

Просто не открыл. Проехал остановку насквозь, будто не заметил, погнал дальше, к развороту, где всегда светло и стоит патрульная будка. Оксанка забарабанила: «Дядь Коль, мне ж выходить!» А я ей: «Домой едешь. Матери позвонишь». И так на нее глянул через зеркало, что она села и притихла.

А он — он не ругался. Не барабанил.

Он медленно поднял голову и посмотрел прямо в мое зеркало. Прямо мне в глаза, через весь пустой вагон. И улыбнулся. Тихо, вежливо. И губами, беззвучно, что-то мне сказал. Я не расслышал. Но по губам разобрал два слова.

«Я запомнил».

Оксанку я довез до самого разворота, сдал патрульным, наплел что-то. Домой пришел — руки трясутся, чай не лезет.

А теперь каждую ночь.

Каждую ночь, когда я подхожу на своем трамвае к той конечной с мигающим фонарем, он стоит там. Один. Портфельчик у ноги. Бледный, как будто светится сам. Не машет, не садится. Просто стоит и смотрит, как я подъезжаю. И ждет.

Только теперь я знаю, кого он ждет.

Меня.