Нас было пятеро

Нас было пятеро.

Я знал это — точно, как знаешь свой возраст или адрес. Пятеро: командир Рогов, бортинженер Лена, геолог Аскар, биолог Юля и я, техник Дима Корсаков. Пять коек в жилом модуле. Пять зубных щёток. Пять порций на ужине.

Марс — это не то, что показывают в фильмах. Никакого величия. Пыль, ржавый свет, горизонт — близкий, тесный, будто тебя засунули под колпак. Станция «Элизиум-4» стояла на равнине Утопия, и название — вот ирония — подходило, как корове седло. Утопия. Ага.

На сороковой день я заметил.

Не сразу — сперва зацепилось что-то на периферии, как соринка в глазу, которую не можешь нащупать. Мы сидели в общем модуле, ели пасту из тюбиков — говяжью, хотя вкус у неё был как у... ну, как у ничего, — и я считал. Не специально. Просто взгляд прошёлся по столу.

Шесть тюбиков.

Я посмотрел ещё раз. Рогов — справа, ковыряет крышку. Лена — напротив, читает с планшета, привычка жевать и читать, от которой мы все устали ей замечания делать. Аскар. Юля. Я.

Пятеро.

Но тюбиков — шесть.

— Кто взял лишний? — спросил я.

Все подняли головы. Пять пар глаз.

— Лишний? — Рогов сощурился. — Дим, ты чего?

Я пересчитал. Пять тюбиков. Мой и четыре чужих. Нормально.

— Показалось, — сказал я.

Показалось.

На сорок второй день я проверял рециркуляцию — рутина, каждые двое суток, скучная до зевоты. Воздух на Марсе считать надо как деньги; каждый литр кислорода — на вес, ну, жизни. Система показывала расход. Я сверил с нормой.

Расход на шестерых.

Я смотрел на цифры минуты три. Или пять. Потом пересчитал вручную, на бумажке — да, у меня была бумажка, я из тех, кто не доверяет экранам; смейтесь сколько хотите. Шесть. Станция жрала кислород как для шести человек.

Проверил утечки. Дважды. Трижды. Герметичность штатная, все модули зелёные. Потом проверил датчики. Потом проверил себя — пульс, давление, зрачки в зеркале. Я не сходил с ума. По крайней мере, зрачки были одинаковые.

Рогову сказал про расход. Он кивнул, велел перекалибровать датчики. Я перекалибровал.

На следующий день — расход на шестерых.

Сорок пятый день. Я стал считать. Всё время. Людей за завтраком (пять), в коридоре (два-три, зависит от смены), в душевой (один — я). Считал следы на полу, хотя какие следы — пол пластиковый, гладкий. Считал тени.

Тени.

Это случилось вечером, в оранжерее. Юля возилась с томатами — единственная живая зелень на всю планету, — а я зашёл проверить вентиляцию. Свет фиолетовый, LED-лампы для фотосинтеза, от них всё выглядит как в дешёвом клубе на Рубинштейна. Юля стояла у стеллажа, я — у двери.

Двое.

Тени на стене — три.

Третья — между моей и Юлиной. Ростом средним, может чуть ниже меня. Неподвижная. Я повернулся — никого. Посмотрел на стену — две тени. Моя и Юлина.

— Юль, — сказал я. Голос хрипнул. — Ты видела?...

— Что?

— Ничего.

Не стал говорить. Что бы я сказал — «тут лишняя тень»? В фильмах после таких фраз героя запирают в медблоке и колют чем-нибудь для спокойствия.

На сорок восьмой день я нашёл ботинок.

Не свой. И не чей-либо — я проверил. У каждого по два комплекта обуви: повседневная и для выхода в скафандре. Всё маркировано, всё по описи. Этот ботинок — стандартный, такой же как наши, серый, с логотипом программы, — лежал под койкой в жилом модуле. Под шестой койкой.

Шестой койки не было.

Нет. Подождите. Я хочу сказать — раньше не было. Помню точно. Пять коек, пять ниш, пять перегородок. Но сейчас я стоял и смотрел, и их было шесть. Шестая — крайняя у стены, аккуратно заправленная, с подушкой. На подушке — вмятина. Кто-то на ней спал.

Недавно.

Руки тряслись. Потрогал подушку — тёплая.

Тёплая, чёрт возьми.

Я собрал всех в общем модуле. Рогов, Лена, Аскар, Юля. Четверо. Я — пятый.

— У нас шесть коек в жилом, — сказал я.

Переглянулись.

— Шесть, — Рогов кивнул. — Одна запасная. Всегда была.

— Нет. Не было.

— Дима, — Лена заговорила мягко, как с пациентом; она была ещё и фельдшером, полкоманды на ней, — ты давно спал нормально?

— Шесть часов.

— Шесть — это мало.

— Кто спит на шестой койке?

Тишина. На Марсе тишина — особенная штука. Нет птиц, нет ветра внутри станции, нет далёких машин за окном, потому что нет окон. Только гудение систем жизнеобеспечения — ровное, тупое, монотонное, как если бы у мёртвого тела был пульс и кто-то решил его записать на плёнку. Бред, конечно. Но так оно звучало.

— Никто, — сказал Рогов. — Она запасная.

— На подушке вмятина. Подушка тёплая.

Рогов встал, пошёл в жилой модуль, вернулся через минуту.

— Подушка холодная, Дима. Никакой вмятины.

Я пошёл сам. Холодная. Ровная. Как будто к ней никогда не прикасались.

На пятьдесят второй день я поставил камеру. Личную, маленькую, привёз для видеодневника — жена просила снимать, «покажи, как там на Марсе». Направил на шестую койку и ушёл спать.

Утром посмотрел запись.

Первые четыре часа — ничего. Койка, подушка, стена. Потом, в 03:17 по бортовому времени...

Нет. Не хочу описывать.

Ладно. Опишу.

В 03:17 на койку кто-то лёг. Камера зернистая, ночной режим, зелёное всё, как в тех военных съёмках. Но видно — кто-то, или что-то, медленно, с какой-то нечеловеческой тщательностью легло на койку, натянуло одеяло до подбородка и закрыло глаза. Лица не разобрать. Контуры — человеческие; ничего чудовищного, никаких щупальцев, никакой потусторонней дряни. Просто человек. Шестой. Которого быть не должно.

В 05:40 он встал и ушёл. Одеяло заправил. Аккуратно.

Я перемотал назад, поставил на паузу в 03:22 — лицо чуть повернулось к камере. Зерно, шум, пиксели.

Моё лицо.

На койке лежал я.

Нет — не я. Похож. Очень. Но что-то — разрез глаз, или линия челюсти, или выражение, которого у спящих не бывает: спокойное и одновременно внимательное, как у кошки, притворяющейся спящей, — что-то было не так. Как фотография, отражённая в зеркале: вроде ты, а всё наоборот.

Я стёр запись. Потом жалел. Потом радовался, что стёр. Потом снова жалел.

На пятьдесят четвёртый день Аскар вышел наружу — плановый забор грунта, рутина. Вернулся через два часа. Снял скафандр, прошёл деконтаминацию, сел за стол.

Через десять минут в шлюз вошёл Аскар.

Снял скафандр. Прошёл деконтаминацию. Сел за стол.

Два Аскара. Одинаковых. Оба в одном комбинезоне — как?, — оба пахли марсианской пылью; кисловатый, металлический запах, к нему не привыкаешь. Оба спокойные, оба жуют пасту из тюбика.

Я ждал, что кто-нибудь закричит. Лена ахнет. Рогов схватится за голову.

Ничего.

Они сидели и ели. Все шестеро. Рогов, Лена, Аскар, Аскар, Юля и я. Шестеро — и никто, кроме меня, не замечал, что их шестеро.

Или замечали — но им было всё равно.

Или.

Или я единственный, кто ещё оставался собой.

Сегодня шестьдесят первый день. Пишу это в техническом журнале, от руки, шариковой ручкой — я привёз её с Земли, маленькую, синюю, с логотипом автосервиса на Варшавке. Нелепость. На Марсе — ручка из автосервиса. Но она настоящая. Земная. Моя.

Нас на станции восемь.

Два Рогова, две Лены, Аскар — непонятно, два или три; иногда я вижу третьего в коридоре, но он прячется за поворот прежде, чем я успеваю сосчитать, — Юля и я.

Пока — один я.

Но вчера ночью я проснулся и увидел: на шестой койке кто-то лежит. Встал, подошёл, наклонился.

Он открыл глаза.

Мои глаза.

Улыбнулся.

Я лёг обратно. А что мне оставалось?

До ротации — сто восемьдесят два дня. Корабль придёт в августе. Если придёт. Если к тому времени будет, кого забирать.

Если к тому времени «я» — это всё ещё я.