Метроном в шестом классе

Музыкальная школа номер два пустела к семи вечера. Кинешма, ноябрь, за окнами черно и сыро, Волга где-то внизу дышала холодом. Нина Сергеевна оставалась дежурить по этажу — так уж повелось, сорок один год за фортепиано, кому и запирать, как не ей.

Обход простой. Пройти коридор, заглянуть в каждый класс, проверить форточки, погасить свет, повернуть ключ. Второй класс, четвертый, пятый. Пахло канифолью, старым паркетом, детскими куртками, которые весь день сохли на батареях. Тишина после уроков особенная — гулкая, с послевкусием гамм.

В шестом классе стоял метроном.

Старый, деревянный. Пирамидка Мельцеля, довоенная еще, с латунным маятником и грузиком, который ползает по шкале и задает темп. Механизм давно капризничал, заводился через раз, и Нина Сергеевна задвинула его на верх шкафа лет десять как. Дети теперь тыкают в телефон — там и метроном, и тюнер, и все на свете. А эта деревяшка пусть стоит. Памятью.

Она дошла до шестого, взялась за ключ.

Тик.

Остановилась.

Тик. Тик. Тик.

За дверью, ровно и спокойно, работал метроном. Тот самый, со шкафа. Кто-то поставил темп — неспешный, тягучий — и будто ждал, что сейчас начнут играть.

В школе, кроме нее, не было ни души. Вахтерша внизу, за двумя лестничными пролетами, у своего чайника. Все ушли. Она сама выпускала последнего, лохматого второклашку с виолончелью больше него ростом.

Нина Сергеевна открыла дверь.

Класс как класс. Инструмент под серой попоной, стулья на партах ножками вверх, доска с недотертыми нотными линейками. И метроном — не на шкафу, а на крышке рояля, посередине, будто его туда поставили минуту назад. Крышечка откинута, маятник ходит: влево-вправо, влево-вправо. Тик.

Она не суеверная женщина. Сорок лет с детьми — тут суеверия выбьют быстро. Всему есть причина. Метроном мог свалиться со шкафа? Нет, он стоял ровно, аккуратно. Завестись сам? Пружинный, кто-то должен был крутить ключ. Сквозняк раскачал маятник? Она усмехнулась вслух — сквозняк, который сам ставит грузик на нужную отметку и заводит пружину. Полы у них покатые, дом старый, оседает, вот и «шагает» маятник от вибрации трамвая за окном. Объяснение нашлось. Почти хорошее.

Она подошла и посмотрела на шкалу.

Грузик стоял на шестидесяти шести.

Шестьдесят шесть. Andantino. Она бы и с закрытыми глазами узнала этот темп. Так, ровно на шестидесяти шести, она полжизни назад разучивала с одним мальчиком этюд Гедике. Славик. Тихий, с вечно оттопыренным вихром на макушке, с холодными пальцами. Он не мог удержать ровный счет — торопился, комкал, — и она ставила ему метроном на шестьдесят шесть и заставляла играть под щелчки, пока не выучит. «Слушай палочку, Слава. Палочка не врет».

Славик утонул весной, на разливе, лет тридцать назад. Полез с мальчишками смотреть, как идет лед.

Нина Сергеевна выключила метроном — придержала маятник пальцами, он ткнулся в ладонь и замер. И тут увидела: на пюпитре стоят ноты. Раскрытые. Она их точно не доставала — с утра пюпитр был пуст, она вытирала пыль.

Этюд Гедике. Соль мажор. Тот самый.

Страница была раскрыта на середине — как раз там, где Славик всегда спотыкался, на переходе через большой палец. И над этой нотой карандашом, детской рукой, с нажимом, была выведена аппликатура. Цифра над нотой. «1». Первый палец. Свежая, темная — карандашный след еще чуть блестел, как блестит только что проведенная линия, которую не успела впитать бумага.

Она знала этот почерк. Кривоватую единичку с крючком. Тридцать лет знала.

Нина Сергеевна закрыла ноты. Убрала метроном на шкаф. Погасила свет и заперла шестой класс — тщательно, дважды повернув ключ, будто это могло что-то запереть.

Внизу вахтерша разливала чай, спросила, чего я так долго. Я сказала — форточку заедало. Соврала. Не объяснять же.

Я проработала после того еще два года и ушла на пенсию. В шестой класс заходила спокойно, метроном больше не заводился сам — ни разу. Все правильно, все логично: покатый пол, трамвай, старая пружина. Я в это верю. Честное слово, верю.

Только вот аппликатуру над той нотой я так и не стерла. Пусть стоит. И до сих пор, когда я мою на кухне посуду и слышу, как капает из крана — ровно, спокойно, кап, кап, кап, — я ловлю себя на том, что считаю про себя. Andantino. Шестьдесят шесть. Слушаю палочку. Палочка не врет.