Кто звонил в дверь

Звонок раздался в час ночи.

Глеб проснулся не сразу — вплыл в реальность, как со дна бассейна, медленно, с неохотой. Звонок дверной, старый, советский, дребезжащий. Два коротких звонка. Пауза. Ещё один.

Он встал. Прошлёпал к двери. Посмотрел в глазок.

Площадка пустая. Лампа не горит — перегорела неделю назад, Глеб всё забывает купить новую. Но даже в темноте видно: никого. Лестница, перила, стена с облупившейся краской.

Он постоял, послушал. Тихо. Вернулся в кровать.

Через десять минут — снова.

Два коротких. Пауза. Один длинный.

Глеб подошёл к двери быстрее. Глазок — пусто. Он хотел открыть, но передумал (почему передумал — не смог бы объяснить; просто рука остановилась на замке и не повернула). Сказал через дверь:

«Кто?»

Тишина.

«Кто там?»

Ничего. Ни шагов, ни дыхания, ни шороха. Глеб прижал ухо к двери — холодный дерматин, под ним вата, под ватой — железо. Тихо.

Он включил свет в подъезде. Щиток в прихожей, общий рубильник — щёлк. За дверью вспыхнула лампа (не перегорела, значит; а почему не горела?). Глеб снова в глазок: лестница, перила, стена. Свет рабочий, жёлтый, казённый.

Никого.

Но на коврике перед дверью лежала записка.

Листок из блокнота, обычный, в клетку. Вчетверо сложенный. Глеб видел его через глазок — белый прямоугольник на коричневом коврике.

Он открыл дверь.

Подъезд пах как обычно: сыростью, кошками, чьим-то ужином. Лампа горела исправно. Глеб подобрал записку, быстро оглядел площадку — лифт закрыт, лестница вниз пустая, лестница вверх пустая. Тихо.

Зашёл. Запер дверь. Два замка, цепочка.

Развернул записку.

Почерк — аккуратный, мелкий, незнакомый. Синяя ручка. Одно предложение:

«Не открывай дверь в третий раз.»

Глеб перечитал. Перевернул листок — пусто. Поднёс к лампе — обычная бумага, обычные чернила. Понюхал зачем-то — ничем не пахнет.

Он положил записку на кухонный стол, рядом с кружкой и солонкой. Сел. Посидел.

«Ладно», — сказал Глеб.

Он был из тех людей, которые говорят «ладно» вместо «я в ужасе». Полезная привычка; бесполезная защита.

Третий звонок раздался в 01:47.

Один длинный. Без паузы. Без перерыва. Звонок тянулся — пять секунд, десять, пятнадцать. Кнопку держали. Держали долго, настойчиво, уверенно. Как будто знали, что он дома. Как будто знали, что он не спит. Как будто знали.

Глеб встал.

Подошёл к двери.

Глазок.

На площадке стоял человек.

Мужчина. В тёмной куртке, обычной, зимней. Капюшон опущен. Лицо — Глеб видел через глазок, искажённое линзой, но видел — обычное лицо. Лет сорок, может пятьдесят. Небритый. Смотрит прямо в глазок.

Прямо на Глеба.

Звонок прекратился. Мужчина убрал руку от кнопки. Стоял.

Глеб не дышал.

Мужчина наклонился к двери — ближе, ещё ближе — и Глеб увидел через глазок то, от чего у него ослабли ноги.

У мужчины было его лицо.

Его. Глебово. Та же родинка над бровью, тот же шрам на подбородке (велосипед, третий класс), те же глаза — серые, чуть навыкате. Но — старше. На десять лет? На пятнадцать? Кожа грубее, морщины глубже, и взгляд... взгляд, как у человека, который знает что-то, чего знать не хочет.

Мужчина поднял руку и показал — ладонью вперёд, жестом «стоп». Не открывай.

Потом опустил руку.

Повернулся.

И пошёл вниз по лестнице. Шаги — обычные, размеренные. Стук каблуков по бетону. Тише. Тише.

Тишина.

Глеб стоял у двери. Ноги гудели, во рту пересохло. На кухонном столе лежала записка с аккуратным почерком.

Он не открыл дверь.

Не открыл.

Утром — в семь, когда рассвело (ну, как рассвело; ноябрь, серость, фонари ещё горят) — он вышел. На площадке — чисто. Коврик на месте. Лампа горит. Лифт работает.

На перилах — царапина. Свежая. Длинная, от второго этажа до первого, по всей длине поручня, как будто кто-то вёл по нему ключом. Или ногтем.

Глеб спустился к подъездной двери. Открыл.

Во дворе — снег. Свежий, ночной, ровный.

Следов не было.

Ни одного следа. Ни к подъезду, ни от подъезда. Снег лёг часов в одиннадцать вечера, Глеб помнил — смотрел в окно перед сном. С одиннадцати до утра — ни один человек не вошёл в подъезд.

Ни один человек не вышел.

Глеб вернулся в квартиру. Записка лежала на столе. Он взял её, перечитал.

«Не открывай дверь в третий раз.»

Почерк — аккуратный, мелкий.

Его почерк.

Он сравнил с блокнотом на полке — буква «д» с длинным хвостом, «р» с круглой петлёй. Один в один. Его рука. Его чернила.

Глеб сел на табуретку и долго смотрел на дверь. На два замка и цепочку. На глазок, через который смотрели — с обеих сторон — одни и те же серые глаза.

Он не знает, что будет следующей ночью.

Но записку не выбросил.