Корректор и запятые

— Как продвигается роман? — Написал 400 страниц. — О чём? — Не помню. Начинал про любовь в Петербурге. На 200-й странице появился медведь. Не знаю, откуда. Он теперь главный герой. У него мотивация сильнее, чем у всех остальных.

Отправил рукопись в пять издательств. Первое молчит. Второе молчит. Третье молчит. Четвёртое молчит. Пятое ответило: «Получили вашу рукопись. К сожалению, мы — пиццерия. Но коллектив прочитал. Слабая третья глава.»

Кот лёг на клавиатуру. Набрал: «мяуааажжж». Редактор перезвонил: «Это первая приличная строчка за месяц. Развивайте.»

Выберите для ключевой сцены наблюдателя, который не способен правильно интерпретировать происходящее — ребёнка, чужестранца, человека из другой среды. Он видит всё точно, но описывает неверно, и в этом зазоре между фактом и интерпретацией рождается мощнейший эффект. Когда ребёнок описывает ссору родителей как «папа играл голосом, а мама стала стеклянной», читатель понимает больше, чем рассказчик. Это создаёт двойное напряжение: мы тревожимся и за ситуацию, и за невинность свидетеля. Этот приём работает в обе стороны: свидетель может преуменьшать ужасное или преувеличивать обыденное. В обоих случаях читатель активно достраивает картину — а значит, вовлекается глубже, чем при прямом описании.

Сын в библиотеке: — Мам, а почему книги стоят и никто не берёт? — Люди читают электронные. — А эти книги знают? — Что знают? — Что их бросили. Они же стоят и ждут. Как папа на остановке, когда ты не приехала. Библиотекарь отвернулась. Я тоже.

Отдам рукопись. Финалист трёх конкурсов. Жюри плакало. Один член жюри пропал. Шучу. Просто перестал отвечать на звонки. И переехал. И сменил фамилию. Рукопись гениальная, забирайте.