Этаж между этажами

Лифт в доме Гены работал через раз. Старый, конечно. Дребезжал, как реденький кашель; в нём было зеркало — потёртое, с какими-то жёлтыми пятнами, — и в этом зеркале всё отражалось с задержкой, что ли. На долю секунды. Или ему казалось — кто же это заметит, кроме параноика.

Невятиэтажное здание, а Гена жил на девятом. Кнопок в лифте было двенадцать штук, хотя дом всего десятиэтажный. Две лишние — одиннадцать и двенадцать — светились тускло, блядь, нет, не светились вообще, провалились внутрь, как будто их затоптали. Давили на них много и долго.

Он видел это раньше. Видел и забыл. Лифт какой-то странный — может, проект такой был, может, перестраивали дом в девяносто пятом. Нет разницы. Кого это волнует, правда.

А потом пришёл вторник.

Мокрый. Холодный. Ноябрь — ты уходи, надоел. В пять вечера уже тьма, чёрная, с синеватым отливом, и фонари во дворе горят через один, как истощённые больные. Гена вернулся с работы, мял ладонями рукава, прошёл в вестибюль, ткнул девятку. Лифт дёрнулся, конвульсивно, и поехал. Зеркало напротив показывало его — помятый, с вечной тенью под глазами, с пакетом из "Пятёрочки", в котором стучали пельмени в картонной коробке и кефир на три дня.

На четвёртом — мигнул свет.

На шестом — дох.

Тьма.

Лифт ехал себе, ехал — скрипели тросы, какие-то, железяки, и в животе Гены что-то шевельнулось, дёрнулось противно, не страх вообще, нет; раздражение, блядь. Опять эта развалюха. Опять всё это.

Ввверху свет зажёгся. На девятом. Двери открылись — медленно, скрежетнув.

Гена вышел. Встал. Не двигался.

Коридор был не его. То есть почти. Те же стены, линолеум, запах — щи, кошачья моча, что-то жасминное из баллончика освежителя, всё в одну кучу. Но двери стояли … не так. Не на местах. Его квартира, 94, должна быть слева, третья дверь от лифта. Слева была стена. Нормальная стена, глухая, без щели, с длинной трещиной — тянется от самого пола до потолка, и Гена только сейчас это понял — похожа на рот. Вертикальный рот, с потрескавшимися, осыпающимися губами.

Он обернулся. Лифт закрылся. Кнопка вызова не горела.

Нажал. Ничего.

Нажал ещё. И ещё. Палец ныл — давил, давил в этот холодный пластик.

Лестница.

— Лестница, — вслух сказал Гена. Голос был не его, чужой, жёсткий. — Пошли. Нормально.

Пошёл по коридору. Двери здесь были, но … не там. Номера — странные. Подошёл к ближайшей: 9½. Не наклейка, не табличка — выцарапано в металле, грубо, гвоздём, может быть. Девять. Косая черта. Половина.

Чушь.

Дальше. Следующая дверь — без номера совсем. Прижал ухо. Тишина внутри — плотная, осязаемая, давит на барабанные перепонки, как под водой. Потом звук. Далёкий. Ритмичный. Как если бы скребли ногтями по дереву — медленно, очень медленно, изнутри.

Отшатнулся назад.

Лестница. Нужна лестница.

Но коридор заворачивал. В его доме он был прямой, это точно. А здесь — изгиб, и потом ещё дверь. Деревянная. Старая. С облупившейся краской, коричневой, местами — чёрной от грязи. Таких тут не ставили. Такие бывают в довоенных коммуналках, где потолки три метра двадцать, лепнина на потолке, которую сто раз перекрашивали.

Под дверью — полоска света.

Тёплого. Жёлтого. Обычная лампочка, не эта светодиодная хрень — Гена отличал с первого взгляда.

Он стоял и смотрел на эту полоску.

И слышал.

Кашель. Тихий. Старческий, с хрипотцой, с присвистом. Потом голос:

— Гена, зайди. Остыло уже.

Он узнал голос.

Неправда. Не могло быть. Бабушка умерла одиннадцать лет назад, и Гена видел гроб, видел её лицо — восковое, чужое, спокойное, как у манекена. Бросил горсть земли. Уехал. Не приходил на поминки второй раз.

Но голос — это был её голос. С той самой интонацией. «Зайди», не «заходи». И «остыло» — ударение на первый слог, как она всегда говорила, неправильно, но так, как говорила.

— Гена.

Шаг назад. Пакет выскользнул из руки. Пельмени стукнули об линолеум, сухо, как-то окончательно.

— Ген. Щи я сварила.

Щи. Она варила щи каждый день, каждый божий день, и Гена ненавидел этот запах, капусту в чёрной шкуре, размякшую картошку — ненавидел, ненавидел, ел и ненавидел, потому что бабушка.

Рука потянулась к ручке. Сама. Гена смотрел на неё как на чужую и не мог остановить. Пальцы коснулись металла — холодный, морозный, из морозилки вытащенный — и начали давить, открывать.

Телефон. Взревел, как сумасшедший.

Отдёрнул руку. В груди — не сжалось, нет; что-то лопнуло, пузырь, и дышать стало больно, как будто осколки. Выхватил телефон. Номер незнакомый.

— Да?

— Вы в лифте застряли? — женщина, деловая, скучающая. — Диспетчерская. По датчику кабина зависла между этажами. Мастер едет.

— Я … я не в лифте.

— Камера показывает: уровень девять, вы внутри, лицом к двери. Ждите.

Опустил телефон.

Стоял в коридоре. Перед деревянной дверью. Из-под которой тянуло щами.

Посмотрел назад. Коридор тянулся — длинный, неправильный, с дверями где попало. В конце, где должен быть лифт, мерцал красный огонёк.

— Гена. — Голос из-за двери, теперь тише, ближе, как будто она стояла вплотную, прижав губы к щели. — Не уходи. Тут … одиноко. Очень.

Он бежал.

Бежал мимо 9½, мимо дверей без номеров — скрежет ногтей стал громче, злее, быстрее — мимо стены с трещиной-ртом, к лифту. Кнопка горела. Нажал. Двери разъехались — мгновенно, как ждали его.

Внутри зеркало. Его отражение. Пальто. Круги под глазами. Без пакета.

Нажал единицу.

Лифт поехал вниз. Табло: 9... 8... 7... Выдохнул, только выдохнул.

6... 5...

И запахло щами.

Табло мигнуло. Цифра исчезла. Вместо неё — 9½.

Лифт остановился. Двери открываться начали — медленно, противно.

Гена смотрел в зеркало. И в зеркале, за спиной, в щели между створками, стояла она. В фартуке. С половником в руке.

Улыбалась.

Но глаза.

Это были не её глаза. Чёрные, полностью. Без белков, без зрачков — два провала, два колодца, и в них двигалось что-то, медленно, как рыба в мутной воде, в болоте.

— Щи. Горячие.

Двери открылись полностью.

Дальше Гена не помнит. Или не хочет. Мастер нашёл его в кабине — стоял, как восковая фигура, лицом к зеркалу. Двадцать минут по записи. Глаза открыты. В руке ничего.

Пакет нашли на площадке девятого. Пельмени давно разморозились, потекли на полу лужей.

Гена лестницу больше не боится. Девять этажей — ерунда, пятнадцать-двадцать минут. Ходит пешком, быстро, не оглядывается.

Но иногда, проходя мимо шахты лифта, слышит.

Тихий стук. Половник о кастрюлю.

И запах. Капустный. Горячий. Как дома когда-то.