Его называли пьяным графоманом. 64 года спустя выясняется — он предсказал будущее литературы

6 июля 1962 года не стало Уильяма Фолкнера. Шестьдесят четыре года — солидный срок, чтобы писателя окончательно забыли. Или чтобы понять наконец: то, что при его жизни называли невнятным бредом провинциального пьяницы, оказалось будущим романа как формы.

Начнём с неприятного. Ранние рецензии на Фолкнера читаются как протокол коллективной травли. «Нечитаемо». «Претенциозная машина слов». Один критик из Нью-Йорка прямо написал, что автор, видимо, не умеет писать по-человечески, и списал это на эксперименты. Смешно то, что человек, о котором так писали, к тому моменту уже сочинил «Шум и ярость» — книгу, первая часть которой рассказана от лица тридцатитрёхлетнего умственно отсталого мужчины по имени Бенджи. Ни хронологии. Ни пояснений, кто где находится. Читатель просто падает в чужое сознание — и выплывай как хочешь.

Хаос. Именно так это и называли современники.

На деле никакого хаоса не было — была система, просто спрятанная так глубоко, что критикам не хватило терпения её раскопать. Фолкнер делал в прозе то же, что Джойс делал в «Улиссе», только перенёс это на гнилую веранду американского Юга: распадающиеся аристократические семьи, стыд за рабовладельческое прошлое, которое никогда не делось, а просто сгнило заживо под южным солнцем. Поток сознания у него — не игрушка для эстетов. Это способ показать, что прошлое в принципе не проходит; оно, по его же знаменитой фразе, даже не прошлое.

Отдельная история — «Когда я умирала». Фолкнер написал её за шесть недель, работая ночным истопником на местной электростанции, буквально урывая часы между сменами. Пятнадцать рассказчиков, пятьдесят девять глав, и один голос — уже мёртвой женщины, той самой, что умирает и лежит в гробу, пока семья везёт её хоронить через разлившуюся реку. А ещё там есть глава из пяти слов. Вся целиком. «Моя мать — рыба».

Пять слов. Гарвардские профессора до сих пор спорят, что это вообще значит.

И вот тут стоит остановиться на том, чего Фолкнер, по сути, изобрёл раньше всех: целую вымышленную географию. Округ Йокнапатофа, придуманный им для романов, появился на карте американской литературы задолго до того, как Маркес построил своё Макондо, а уж тем более до того, как это стало модным приёмом у половины современных сериалов. Один писатель выдумал округ с населением, историей, войнами, семьями, которые кочуют из книги в книгу — и назвал это, между прочим, «своим маленьким почтовым штампом родной земли». Скромно. Хотя ничего скромного там не было.

Жизнь у него самого, кстати, была далека от литературного величия. Постоянные долги, скандалы, запои — иногда буквально до больничной койки. Ради денег он ездил в Голливуд писать сценарии, которые презирал, включая работу над экранизацией Хемингуэя — при том что двух этих писателей связывала взаимная, почти детская неприязнь. А в 1949 году, получая Нобелевскую премию, Фолкнер произнёс речь про «человеческое сердце в конфликте с самим собой» — и эта фраза с тех пор кочует по учебникам литературы так часто, что успела набить оскомину. Хотя, если вдуматься, точнее про его прозу и не скажешь.

Так при чём тут мы, сегодняшние? При том, что без него не было бы доброй половины прозы, которую сейчас называют великой. Кормак Маккарти признавался в прямом влиянии. Тони Моррисон писала диссертацию именно о нём. Гарсиа Маркес говорил, что «Сто лет одиночества» просто не случилось бы без округа Йокнапатофа — слишком уж прямой оказался путь от вымышленного американского Юга до вымышленной Колумбии.

Есть и менее очевидная связь. Мы живём в эпохе ленты новостей, где событие идёт не по порядку, а вперемешку — обрывок вчерашнего скандала, кусок сегодняшней трагедии, реклама между ними. Фолкнеровская фрагментированность сознания, которую сто лет назад считали заумью для снобов, сегодня — это просто как устроено наше внимание. Он не предсказывал интернет. Но он один из первых понял, что человеческое сознание никогда и не было линейным романом с прологом и эпилогом. Оно всегда было ленты, свалкой, потоком.

Последнее. Перед смертью, за несколько дней, Фолкнер упал с лошади — и вроде бы оправился, а через пару недель у него случился инфаркт. Скончался он тихо, во сне, в маленьком городке Байхейлия, штат Миссисипи — недалеко от того самого округа, который сам же и придумал. Хочется какой-то красивой метафоры про то, что писатель вернулся в свой вымышленный мир. Но, если честно, это была просто больница. Обычная. Йокнапатофа осталась только на бумаге.

И вот что странно: спустя 64 года его так и не стало легче читать. «Шум и ярость» до сих пор ломает мозг с первой страницы. Но именно поэтому его продолжают переиздавать, разбирать по косточкам, ненавидеть и обожать одновременно. Плохих книг так долго не мучают.