Двадцать восемь минут

Ира сказала себе: быстро.

Через дорогу — «Магнит». Двадцать шагов от подъезда, светофор, потом ещё столько же. Хлеб точно. Молоко — если найдётся нормальное, не то ультрапастеризованное дерьмо, которое стоит вечность и пахнет упаковкой. Пятнадцать минут максимум. Ну, двадцать, если касса забитая.

Соня сидит на ковре перед планшетом. Мультик про варенье — он же, который она может смотреть в цикле до потери сознания. На коленях заяц, обнимает его как имущество. Глаза в экран. Всё в порядке, вроде.

Три года. За эти годы она научилась включать мультики сама, требовать "кашу БЕЗ комочков" — так, чтобы слышно было даже на кухне, бояться пылесоса, как чумы, растягивать "макаро-о-ны" на четыре слога. Хмуриться — вот это да — когда в мультике Маша делает что-то предосудительное. Засыпать только, только если рядом заяц.

Что не умеет — это открыть замок. Чистить апельсины. Кипяток наливать.

Это потом, как оказалось, имело значение.

Дверь — два оборота, проверила (дёрнула, чтобы убедиться, дёрнула сильно). Спустилась. Вышла на улицу. Красный свет, ждёшь, поёшь в голос, потом зелёный. Магазин. Хлеб нашлась сразу, молоко — то самое, без приставки "ультра" — на нижней полке валялось. Встала в очередь (одна касса, одна! в 18:00 суббота, где все кассиры?). Оплатила, не считая сдачу. Вышла. Светофор. Подъезд. Лифт.

Двадцать восемь минут. Потом проверила по камере.

Дверь была открыта.

Не нараспашку, не то чтобы распахнута, — нет, так, приоткрыта. На пять, может семь сантиметров. Ира встала на площадке с пакетом в руке, и первая мысль была совсем неумная, совсем обывательская: плохо закрыла. Замок старый, очень старый, советский, такие бывают, иногда не до конца закрываются. Хотя она дёргала же. Дёргала?

Вошла. Прихожая — всё на месте, обувь — на месте, куртки висят как раньше. Чужой обуви — нет. Со стороны кухни светит лампа. В комнате телевизор молчит; мультик закончился, и Соня, похоже, не переключилась на следующий. Ира направилась на кухню.

Соня сидела за столом. На табуретке с подушечкой — той самой, которую Ира подкладывала, чтоб дочка доставала до столешницы. Ела апельсин. Спокойно, сосредоточенно — откусывает дольку, совает в рот, жует. Пальцы мокрые, оранжевые до локтя. Сок по подбородку, по горлу.

Ира выдохнула. Одну секунду позволила себе выдохнуть. Потом перестала дышать вообще — именно так это ощущалось.

На столе — второй апельсин, почищенный с такой точностью, что дольки ровные, без белых плёнок. Чашка — фарфоровая, из сервиза, который Ира берёт в руки один раз в год, потому что достать его с верхней полки — геройство. В чашке чай. Ира потянулась, коснулась — не горячий уже, но тёплый. И отдёрнула руку не потому, что обожгла, а просто потому что.

На столе телефон. Экраном вниз. Из него — тихо, на минимальной громкости, на повторе — музыка. Соня. «Дорадура». Этот мелодический кошмар, который все дети слушают на одном дыхании, а все родители готовы на что угодно, чтобы он прекратился.

Это не её телефон. Ирин лежит в кармане куртки. Этот — чёрный, в облезлом чехле, без трещин на экране. Она не стала его трогать. Даже не хотелось.

— Сонечка.

— М?

— Откуда апельсин? Откуда, скажи?

— Дядя. Дядя дал.

Колени — они внезапно перестали быть коленями. Ватные какие-то, пустые. Ира опустилась на корточки, чтобы смотреть Сониным глазам в глаза.

— Какой дядя? Сонечка, какой?

— Добрый. — Соня откусила ещё дольку, сок брызнул. — Он чай пил. Он пил чай.

— Дядя был в квартире? Дядя был здесь?

— Угу.

— А где? Где он сейчас?

Соня пожала плечами — детский жест такой беззаботный, что Ира чуть не ударила. Откусила следующую дольку, жует.

Соня — цитрусовая аллергия. Давно известно, с полутора лет. Педиатр на приёме говорила, в карточке написано, на сумке браслетик висит для страховки. Мандарины на Новый год — только смотреть, не трогать. Апельсиновый сок категорически нельзя. Даже запах иногда хватает, чтоб началась реакция.

Двадцать минут спустя — на шее красные пятна. Начали появляться, распространяться.

Ира схватила её, вытирала лицо, руки, подбородок полотенцем, грубо, не церемонясь. Соня заплакала — истошно, по-детски. Антигистаминное в ванной, в аптечке, верхняя полка. Полтаблетки, запила водой. Стояла потом в кухне, просто стояла посередине, и слушала.

Тишина.

Слышно только как холодильник шумит. Квартира маленькая, двушка, её всю за минуту проверить можно. Комната — никого. Ванная — никого. Туалет. Балкон: заперт на щеколду, и щеколда в порядке. Шкаф раздвинула, вещи в стороны, заглянула за коробки с зимним. Под кровать фонариком. За штору. В кладовку, куда сначала надо залезть через пакеты. Никого. Совсем никого.

Окна закрыты — на улице январь, двенадцать градусов мороза. Балкон запёрт. Входная дверь, которую она закрывала на два оборота, стоит приоткрытой. Замок целый, не взломан, ни царапинки, ни вмятин, ни следов отжима. Выглядит так, будто открыли ключом. Просто открыли и всё.

Ключей три штуки: один в кармане, второй у мамы в Саратове, третий был у Кости — но он его сдал два года назад, когда разошлись, и Ира тогда поменяла личинку. Специально. На всякий пожарный.

Позвонила полиции. Пока они приезжали — сидела в прихожей, прижимала Соню к груди. Та уже не плачет, таблетка подействовала, красные пятна светлеют. Из кухни несётся "Дорадура" — телефон всё ещё на повторе, монотонно, как молитва. Ира не встала выключать. Не захотелось.

Полиция приехала через сорок минут. Двое молодых сержантов — один совсем зелень, прыщи на шее, блокнот держит боком, неудачно. Осмотр квартиры. Вопросы. Телефон в целлофановый пакет — обычный, не криминалистический, в обычный.

Старший сержант спросил:

— Ребёнок описать может? Внешность. Одежда. Примерный рост?

Ира глянула на Соню.

— Сонечка. Дядя — какой он был? Расскажи мне.

Соня задумалась. Серьёзная такая, как бывают только маленькие дети — нахмурилась, в потолок посмотрела, губами пошевелила.

— Хороший. Песенку включил. Апельсинку дал. — Помолчала. — Только руки. Его руки были холодные.

— Холодные? Как это — холодные?

— Как из холодильника. Как из морозилки.

Сержант записал. Потом они уехали. Типа перезвонят.

Ира той ночью не спала. Сидела в комнате, Соня дышит рядом, разбросана, заяц под мышкой. Входная дверь — на оба оборота, цепь, стул подпёрт под ручку. И перебирала факты. Просто факты, как чётки, один за другим.

Двадцать восемь минут. В запертую квартиру вошли. Почистили ребёнку два апельсина — как хирург, дольки идеальные, плёнок нет. Завели себе чай из чашки, которая хранится на верхней полке (следовательно, знал, где она, или копался). Включили песню на телефоне, который потом оставили. Посидели с трёхлеткой на кухне. И уехали. Дверь не закрыли.

Зачем оставить телефон? Зачем?

Неделю спустя звонит следователь. Телефон — Samsung, 2019 года, чёрный, облезлый чехол — не зарегистрирован никем. Сим-карта предоплатная, куплена полтора года назад в салоне около Ленинградского вокзала, паспорт при регистрации — поддельный, вымышленный. В телефоне: приложение с музыкой. Тринадцать песен. «Дорадура» на повторе. Больше ничего. Ни вызовов, ни смс, ни контактов. Ни одного фото. Чистый, как новый, если не считать тринадцати детских песен.

Тринадцать.

— Камеры есть? — спросила Ира.

Следователь помолчал. Слишком долго помолчал.

Камера в подъезде: Ира выходит в 18:07. В 18:11 дверь квартиры открывается. Медленно. Спокойно. Как будто человек тянет ручку изнутри. Никто из неё не выходит. И никто в неё не входит. Просто открывается — и остаётся открытой.

На лестничной площадке одна камера, угол видимости — может, шестьдесят процентов. Лифт видно, часть коридора. Лестница не попадает.

Следователь объясняет: вероятно, поднялся заранее. Ждал на лестнице. Ушёл туда же. Замок вскрыли профессионально, без следов; таких в интернете объявлений навалом.

Ира кивала. Про дверь, которая открылась сама по себе на видео, — переспрашивать не стала. Следователь уточнять не стал.

Месяц спустя переехала. Квартира в другом районе, домофон, консьерж, камеры повсюду, тяжёлая железная дверь с тремя замками. Сняла Соне новую поликлинику, новый садик — всё с чистого листа. Стульев под ручку дверей больше не ставила.

Но просыпалась в 3-4 утра. От любого звука. Щелчок холодильника — и уже сидит в кровати, сердце молотит, как барабан.

Соня про дядю больше ничего. Не вспомнила ни разу. Как будто его не было. Ни в разговорах, ни во снах, ни в играх. Точно испарился.

Одно только было.

Иногда — рано утром, пока Соня спит — заходит в кухню и чует апельсины. Тонко, на краю восприятия, может это от соседей по вентиляции, может с улицы ветром занесло, может галлюцинация. Открывает окно, проветривает, запах уходит.

Или не уходит.