Дело Солженицына: как один текст вынес приговор целой империи

Восемнадцать лет назад умер человек, который в одиночку сделал то, на что не хватило духу у миллионов свидетелей. Просто взял и написал.

Три августа 2008 года не стало Александра Исаевича Солженицына. Казалось бы — дата, повод для дежурных некрологов и цитат на открытках. Но вот незадача: чем дальше мы от той даты, тем ожесточённее спорят о том, кем он был. Пророком? Предателем? Занудой с толстенными томами, которые никто не осилил до конца?

Начнём с сюжета, достойного шпионского романа.

«Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын писал не за письменным столом с чашкой кофе под рукой. Он писал урывками, на клочках, запоминал куски текста наизусть — целыми главами, — а потом уничтожал черновики. Одна из машинисток, Елизавета Воронянская, после допроса в КГБ выдала место хранения рукописи и через несколько дней погибла при странных обстоятельствах. Повесилась — так записали. Верить в это или нет — дело каждого; но именно после этого случая Солженицын дал добро на публикацию книги за границей. Молчать дальше было бессмысленно и, честно говоря, уже смертельно опасно.

А ведь до этого была ещё одна история — куда более благополучная, почти сказочная. «Один день Ивана Денисовича» в 1962 году лично одобрил к печати Никита Хрущёв. Представьте: генсек читает повесть о лагерном бараке, о миске баланды, о том, как зэк ложку прячет за голенище — и говорит: печатать. Зачем ему это было нужно? Простая арифметика: развенчать Сталина руками бывшего зэка оказалось выгоднее, чем делать это официальными постановлениями. Текст стал орудием аппаратной борьбы. Иронии тут хватает: сам автор об этом прекрасно знал и пользовался моментом сполна.

Потом моменты кончились.

К 1974 году терпение системы иссякло. Солженицына арестовали, обвинили в измене родине, лишили гражданства и буквально вывезли самолётом в ФРГ — как чемодан без опознавательных знаков, только с человеком внутри. За четыре года до этого он получил Нобелевскую премию по литературе — и не поехал в Стокгольм. Боялся: выпустят ли обратно. Королю пришлось вручать награду позже, уже в Швейцарии. Так себе церемония, прямо скажем — без фанфар, без бала, зато с ощущением, что литература и вправду может быть опаснее ракеты.

«Раковый корпус» вообще стоит особняком, и про него почему-то вспоминают реже всего. А зря. Это не публицистика, не обвинительный акт системе — это книга человека, который сам лежал в ташкентской больнице с диагнозом, звучавшим тогда как приговор. Солженицын пишет о страхе смерти так, что хочется отложить книгу и выйти на воздух. Задыхаешься вместе с героем. Никакого пафоса, просто очень честный текст про то, как организм и государство одинаково безжалостны к слабому.

Сейчас модно говорить, что Солженицын устарел. Что «Архипелаг» — это уже история, музейный экспонат, к нам не имеющий отношения.

Спорное заявление.

Возьмите любую страну, где журналистов сажают за посты в соцсетях, где несогласных объявляют иностранными агентами, где государство решает, какая правда — правильная. И перечитайте главу про то, как система ГУЛАГа держалась не столько на охранниках с автоматами, сколько на молчаливом согласии соседей, коллег, случайных попутчиков в поезде. На банальном «не моё дело». Вот тут-то и щёлкает: книга не устарела ни на день.

При этом сам Солженицын был фигурой, мягко говоря, неудобной для всех лагерей сразу. На Западе его поначалу носили на руках как символ борьбы с советским режимом — а потом слегка поумерили восторги, когда он начал критиковать уже западный мир за бездуховность и потребительство. Дома его репутация тоже качается, как маятник: для одних он — совесть нации, для других — слишком консервативный, слишком православный, слишком «свой в доску» с властью в последние годы жизни. Удобного Солженицына не существует. Возможно, в этом и есть главный признак того, что он писал правду, а не обслуживал заказ.

Восемнадцать лет.

Достаточный срок, чтобы книгу либо забыли окончательно, либо превратили в памятник — сухой, пыльный, никому не интересный. С Солженицыным не вышло ни того, ни другого. Его до сих пор запрещают включать в школьную программу в одних странах и обязательно включают в других. Его до сих пор цитируют политики, которые, подозреваю, самого текста и не открывали. И его до сих пор боятся — не как автора, а как метода: взять и просто зафиксировать то, что происходит, без прикрас, без купюр, невзирая на последствия для собственной шкуры.

Многие ли сегодня готовы на такое? Вопрос риторический, но неприятный. И, наверное, в этом весь смысл того, почему четыре тома «Архипелага» до сих пор стоят на полках — не как памятник прошлому, а как инструкция на случай, если вдруг понадобится снова.