Чекисты подсыпали ему яд в сигареты. Доказательства всплыли лишь годы спустя

26 сентября. Девяносто четыре года назад в Сталинабаде — нынешнем Душанбе — родился человек, который потом всю жизнь смешил читателей и бесил власть. Причём именно в этом порядке: сначала смешил, а власть бесилась уже как следствие.

Владимир Николаевич Войнович. Отца арестовали в 1936-м, когда сыну было четыре. Школу окончил кое-как, с перерывами — семья моталась по стране. А дальше начинается список профессий, который сам по себе тянет на плутовской роман: столяр, пастух, рабочий авиазавода, солдат стройбата, путеец. Ни одного университета за плечами. Только жизнь, которая была прицельно и часто жестока.

Писать он начал стихи. И тут — первая ирония судьбы. В 1960-м родилась песня «Четырнадцать минут до старта», та самая, «на пыльных тропинках далёких планет». Её пела вся страна, крутили по всем радиостанциям Союза, она стала почти официальным гимном советской космонавтики. А когда Войнович впал в немилость, фамилию автора из титров тихо убрали. Песня осталась. Автор — нет. Абсурднее не придумаешь; впрочем, придумаешь, если ты Войнович.

Потому что дальше был Чонкин.

«Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» — роман о бойце, которого забыли охранять сломанный самолёт в глухой деревне, а тут как раз началась война. Простодушный, туповатый, бесконечно обаятельный солдат оказывается умнее всей военной машины сразу — просто потому, что machina эта состоит из идиотов в погонах, а он хотя бы честен. Критики сравнивали книгу с похождениями бравого солдата Швейка. Сравнение справедливое, но и обидное для Гашека: Швейк воевал с чужой империей, а Чонкин — со своей, и это куда рискованнее.

Роман начали печатать частями ещё в шестидесятых. Потом — тишина. Точнее не тишина, а глухой стук дверей: рукопись изымали, публикацию прикрыли, а сам автор из забавного сатирика превратился в фигуру, за которой пришли всерьёз.

1974 год. Войновича исключают из Союза писателей. Формулировка типична для эпохи — не за конкретное преступление, а за общую неблагонадёжность, что на практике означало: неудобен. Дальше начинается кампания, которую сегодня назвали бы травлей, а тогда называли работой с кадрами.

А в феврале 1975-го случилось то, что сам писатель потом подробно описал в мемуарах, и что долго звучало как выдумка сатирика — слишком уж литературно. В гостиничном номере к нему подсели двое, угостили сигаретами. После этой сигареты Войновичу стало плохо — да так, что последствия для здоровья, по его словам, тянулись годами: головные боли, странная слабость, будто кто-то незаметно перещёлкнул тумблер внутри организма. Сам он был убеждён — это КГБ, спецоперация с психотропным веществом, рассчитанная не на убийство, а на медленное разрушение. Прямых документальных доказательств тогда, разумеется, никто ему не предъявил; собственно вся суть подобных методов в том и заключалась, чтобы доказательств не оставалось. Спустя годы, когда архивы приоткрылись, а бывшие сотрудники спецслужб заговорили откровеннее, версия писателя получила куда больше подтверждений, чем в те дни, когда над ней ещё можно было смеяться как над паранойей.

После такого разговора о писательской карьере внутри страны можно было забыть. В 1980-м Войновича вместе с семьёй выдворили из СССР, гражданства лишили специальным указом — редкая мера, применявшаяся к считаным людям. Германия, Мюнхен, работа на радио «Свобода». Эмиграция для одних становится концом, для других — новым дыханием. У Войновича получилось второе.

Именно в эмиграции он написал «Москва 2042» — злую антиутопию, где предсказал многое из того, что позже случится с страной, причём с той же интонацией, с какой описывал похождения Чонкина: страшно и смешно одновременно. В том же романе он вывел карикатуру на Солженицына — Сим Симыча Карнавалова, мессию на белом коне, и этим нажил себе врагов уже среди диссидентской среды. Смелость бить своих без оглядки на лагерь — редкое качество, и Войнович им обладал в избытке.

Гражданство вернули в 1990-м. Он приезжал, уезжал, снова приезжал — жил на две страны, как многие его ровесники, вернувшиеся из эмиграции в изменившуюся, но не до конца изменившуюся родину. В последние годы увлёкся живописью, выставлялся, шутил, что художник из него получился получше многих профессионалов — и, кажется, не особо преувеличивал.

Умер он в июле 2018-го в Москве. К тому моменту Чонкина перевели на десятки языков, роман изучали в университетах от Европы до Америки, а сам автор из опального сатирика превратился в живого классика — что само по себе неплохая шутка в духе его же прозы.

Смешное в тоталитарной системе — самое опасное оружие против неё. Страх можно пережить, а вот смех — уже нет: он отменяет весь пафос, на котором держится любая диктатура. Войнович это понял раньше многих и платил за понимание собственным здоровьем и гражданством. Стоило ли оно того? Спросите у Чонкина. Он, дурак дураком, наверняка ответит правильнее любого литературоведа.