Часы на чужое время

Говорят, в иных домах часы останавливаются в тот самый миг, когда умирает хозяин. Федор Ильич, часовщик из Выборга, за полвека работы слышал эту байку раз двести и всякий раз усмехался: часы, батенька, останавливает пыль, да лопнувшая пружина, да спущенные гири, да забытый завод — а вовсе не чья-то отлетающая душа. Механизм честнее человека. Человек наплетет про судьбу и знаки, а шестеренка просто делает свое дело, пока ей дают делать.

Туман в тот вечер лег на город плотно, как вата в коробке с часами. Выборг тонул в нем по самые крыши; башня старого собора проступала смутным пятном, брусчатка блестела, и фонари на Крепостной стояли желтыми шарами без лучей. Федора Ильича вели в дом — большой, немецкой еще постройки, с башенкой и высокими окнами, из тех, что помнят три государства и ни одному толком не принадлежат.

Вел его племянник покойного. Молодой, холеный, в пальто не по здешней погоде — слишком тонком, городском, столичном. Юрий, кажется. Говорил много и гладко.

— Понимаете, Федор Ильич, это семейное. Дед так дорожил этими часами. А в ночь, как он… ну, отошел… часы встали. Ровно без четверти три. Врач потом сказал — и смерть примерно в это время. Мистика, да? Вот я и хочу их починить, пустить снова. В память.

Дом внутри был холоден и пах лекарствами, воском и старым деревом. В гостиной, у лестницы, стояли они — напольные, в человеческий рост, темного ореха, с латунным маятником и строгим белым циферблатом.

Стрелки показывали без четверти три.

Федор Ильич поставил саквояж, не спеша надел лупу-монокль в глаз — старую, еще отцовскую, — и открыл дверцу корпуса.

Тишина.

Он стоял и слушал эту гулкую, ватную, почти осязаемую тишину старого дома, которая заполняла каждый угол, просачивалась сквозь щели рассохшихся рам, обволакивала латунный маятник, застывший косо, влево. Где-то наверху капала вода. Племянник дышал за спиной — чуть слишком часто для человека, который пришел всего лишь чинить дедовы ходики.

— Ну-с, посмотрим, отчего ты устал, — пробормотал часовщик механизму.

И начал смотреть.

Гири — на месте, подтянуты почти доверху. Странно: если б часы встали оттого, что завод кончился, гири висели бы внизу. А эти — полны. Завода в них еще суток на двое.

Пружина боя — целая. Анкер — чистый. Пыли — та, что бывает за полгода, не больше; механизм ухоженный, кто-то регулярно протирал. Федор Ильич качнул маятник пальцем. Тот пошел — туда-сюда, туда-сюда, ровно, охотно. Колеса зацепились, механизм ожил, затикал — бодро, здорово, как ни в чем не бывало.

Часы были совершенно исправны.

Их просто остановили. Рукой. Придержали маятник, пока не замер, — и все. А стрелки перед тем перевели.

— Удивительно, — сказал Федор Ильич вслух, не оборачиваясь. — Механизм-то здоров. Хоть сейчас на выставку.

— Так в чем же дело? — голос Юрия подобрался. — Отчего встали?

— А вот это, молодой человек, самое интересное.

Часовщик снял монокль, протер его о рукав и поглядел наконец на племянника прямо.

Понимаете, у напольных часов с боем есть одна особенность, которую знает всякий мастер и не знает почти никто другой. Их нельзя переводить стрелки назад через бой — через двенадцать и через шесть, — иначе собьешь, а то и погнешь рычаг боя. Назад гонят осторожно, с остановками, выжидая каждый удар. А вперед — крути сколько хочешь. И вот Федор Ильич, пустив механизм, услышал: бой отстает от стрелок. Часы били так, будто стрелки недавно подвинули — на несколько часов назад. Рычаг помнил другое время. Настоящее.

— Скажите, — спросил он мягко, — а дедушка ваш когда помер? Врач-то что написал в точности?

— Ночью. Около трех. Я ж говорю — часы и показывают.

— В том и беда, — Федор Ильич вздохнул, как вздыхают над безнадежной поломкой. — Часы ничего не показывают. Их остановили руками в без четверти три. А стрелки перед этим перевели назад — я по бою слышу, бой врать не умеет, бой у нас, как совесть, запаздывает, да честный. На самом деле их тронули позже. Часа этак в шесть утра. Кто-то очень хотел, чтоб думали: дед отошел в три. А отошел он под утро.

В гостиной стало очень тихо. Даже капель наверху будто придержали.

— Зачем бы кому-то… — начал Юрий, и голос у него сел.

— А вот зачем, — Федор Ильич говорил неторопливо, как разбирают механизм — винтик за винтиком. — Затем, положим, что в три часа ночи один человек был далеко — на вокзале, на виду, с билетом, с чистым алиби. А в шесть утра он был уже здесь. И если смерть случилась в шесть, то алиби на три — пустое место. Вот и надо было передвинуть время. Да не на руке — руку не передвинешь. А на дедовых часах, которые все в доме чтут, на которые и врач покосится, и следователь: «вон, и часы встали, душа отлетела». Красиво. Мистически. Только механика, молодой человек, мистики не держит. Механика помнит, как было.

Он кивнул на подтянутые доверху гири.

— И гирьки вы, батенька, зря до упора вздернули. Для красоты, что ль? Мертвый дед за ночь гири не тянет. Их тянул тот, кто вчера весь день тут хозяйничал. Тот, кому часы эти чинить без надобности — он их сам останавливал. А позвал меня… чтоб я «подтвердил чудо». Да я чудес не чиню. Я чиню часы.

Юрий молчал. Потом сделал шаг — и Федор Ильич, человек немолодой и неспешный, вдруг очень ясно почувствовал мерзкий холодок под ребрами: он один, в чужом доме, в тумане, с человеком, которому только что назвал час его преступления. Между ними — только тикающие теперь часы да латунный маятник, ходящий туда-сюда, туда-сюда.

— Вы меня для того и звали, — тихо сказал часовщик. — Чтоб свой был мастер, ручной, который подмахнет про душу и пружину. Не угадали. Я, видите ли, записочку оставил соседке — куда пошел, да к кому, да во сколько. Привычка стариковская. Часовщик без расписания не живет.

Это была правда. Единственная его защита — и он выложил ее ровно, без дрожи, глядя племяннику в переносицу.

Юрий стоял. Маятник качался. А потом за окном, в тумане, по мокрой брусчатке зашуршали шины — соседка, которой Федор Ильич и вправду сказал, куда идет, встревожилась, что старик долго не ворочается в такую сырость, да и позвонила куда следует. Желтый шар фонаря на Крепостной перечеркнула тень подъезжающей машины.

Племянник осел на стул у часов. Руки повисли. И вдруг — будто с него сняли гири — заговорил, торопливо, сбивчиво, совсем не гладко, как говорят, когда время кончилось: про долги, про столичную квартиру под залог, про завещание, которое дед собирался переписать уже наутро, в тот самый понедельник, да не дожил — не сам не дожил.

Федор Ильич не слушал. Он смотрел на циферблат.

Без четверти три. Чужое, подложенное время. Он протянул руку, мягко придержал маятник — часы замерли опять, — и аккуратно, выжидая каждый глухой удар боя, перевел стрелки туда, где им и место. На настоящий час. Потом снова качнул маятник.

Часы пошли.

— Вот теперь верно, — сказал он тихо. — Теперь честно идете.

У порога уже стучали. В углу гостиной, на продавленном кресле покойного, подняла голову старая дымчатая кошка — проспала все самое интересное — потянулась, зевнула и посмотрела на часовщика так, будто одна во всем доме с самого начала знала, который на самом деле час.