Часы для перчаток: рождественская история из Нью-Йорка

В меблированных комнатах на Восьмой авеню, где радиатор пел зимой одну и ту же простуженную ноту, жили Дэн и Молли Триппет. Дэн торговал зонтами — теми, что ломаются на втором ветру. Молли шила. Оба были бедны той честной, звонкой бедностью, что в Нью-Йорке дороже иных состояний.

За три дня до Рождества у Молли было ровно доллар восемьдесят семь центов. Знакомая сумма, не правда ли? Судьба любит повторяться — особенно там, где под окном гремит надземка, а из щелей дует прямо в сердце.

У Дэна была вещь. Единственная. Часы — старинные, серебряные, с крышкой, на которой олень навеки застыл в прыжке. Дед носил их, отец носил, и Дэн носил, и часы эти шли так верно, будто им было не все равно, который час в этом равнодушном городе. А у Молли были руки. Не в смысле — просто руки, а руки красивые, тонкие, музыкальные, хоть Молли и на пианино-то отродясь не играла. И были у нее перчатки. Одни. Лайковые, серые, купленные когда-то на распродаже, штопанные в трех местах так искусно, что заметить штопку мог только тот, кто ее ставил.

Дэн хотел подарить Молли что-нибудь для этих рук. Мучился неделю. Ходил мимо витрины Голдмана и глядел на перчатки — настоящие, парижские, цвета первого снега, с крохотными жемчужными пуговками. Восемь долларов. Смешно.

Впрочем, не смешно.

Молли же — Молли давно приметила у Тиффани (не у самого Тиффани, конечно, а у старьевщика через дорогу от Тиффани, что почти одно и то же, если смотреть под нужным углом) серебряную цепочку для часов. Тонкую, скромную, но такую, что дедовский олень на ней смотрелся бы уже не бедняком, а джентльменом, который просто предпочитает старое. Цена — вы угадали — как раз чуть больше того, чего у нее не было.

И вот что они сделали, эти двое.

В сочельник, часа в четыре, когда за окном валил снег — крупный, ленивый, будто и ему было лень падать в такой день, — Молли надела шляпку, спустилась по скрипучей лестнице и продала перчатки. Да, те самые. Штопаные. Старьевщик дал полтора доллара, поворчав, что штопка портит вид, а Молли улыбнулась и сказала, что штопка — это душа вещи. Он не понял. Он вообще редко что понимал, кроме цен.

К полученным полутора долларам она добавила свой доллар восемьдесят семь. И купила цепочку.

А Дэн в это же самое время — минута в минуту, потому что любовь любит эти совпадения, как режиссер любит свет в нужный миг, — Дэн стоял у ломбарда на углу и выкладывал на прилавок дедовские часы. Олень прыгнул в последний раз и замер под стеклом чужой витрины. Дэн получил за него семь долларов. Добавил три своих. Пошел к Голдману. Купил перчатки. Парижские. Цвета первого снега.

Теперь считайте сами, кто кого перехитрил.

Они встретились в комнате, где радиатор все пел свою простуженную ноту, а из щели дуло. Молли протянула коробочку. Дэн протянул сверток. Развернули.

Тишина.

Она держала перчатки — прекрасные, парижские, с жемчужными пуговками, — но держать их было теперь незачем: руки ее только что отдали все, чтобы купить цепочку для часов, которых больше не было. А он держал цепочку — тонкую, серебряную, для оленя, который скакал теперь в чужой витрине под номером сорок семь.

Дэн сел на кровать. Пружина ойкнула под ним, как живая.

— Молли, — сказал он и вдруг рассмеялся. Не горько — а как смеются, когда все слишком нелепо, чтобы плакать. — Молли, давай-ка отложим наши подарки. Спрячем в комод. Пусть полежат. Уж больно они хороши для нас нынешних.

Она села рядом. Пружина ойкнула вторично.

— А чем же мы будем встречать Рождество? — спросила она.

Дэн порылся в кармане пальто — том самом, в котором продрогшие торговцы зонтами хранят все свое имущество и половину надежд, — и вытащил два печеных каштана. Теплых еще. Купил у уличного грека по дороге, на последние два цента.

— Вот, — сказал он. — По одному на брата.

И они сидели, эти двое, и ели по каштану, и в окно валил ленивый снег, и надземка громыхала где-то внизу, увозя людей побогаче к их индейкам и елкам. А в комоде лежали перчатки без рук и цепочка без часов — два самых бесполезных и самых дорогих подарка во всем Нью-Йорке.

Волхвы, как известно, были мудрецы — удивительно мудрые люди, — и принесли Младенцу дары. Они-то и завели эту моду. А из всех, кто дарит, мудрее всех те двое, что отдали друг за друга самое ценное, ничего не получив взамен, кроме теплого каштана в холодный вечер. Из всех дарящих — эти двое мудрейшие. Везде, где дарят и принимают дары, мудрейшие — они. И, глядя на них, старый ворчун-старьевщик, доживи он до понимания, снял бы наконец свою засаленную шляпу.