Библиотека обнаружила: советский писатель переписал Есенина под псевдонимом и скрывал это 50 лет

Клочки бумаги. Вот из чего иногда состоит история литературы. Из клочков. Из забытых записочек. Из письма, которое писатель оставил в конверте с припиской 'Открыть после моей смерти'. Все как в плохом детективе. Но это не детектив. Это реальность.

Ведущий научный сотрудник Библиотеки имени Ленина Елена Кривошеина разбирала архив писателя Геннадия Троепольского — кстати, 'Белый Бим Черное ухо', помните? — и наткнулась на пакет. Старый пакет. С надписью карандашом: '1920-1970. Открыть в 2024'. Точность. Математическая точность. Нельзя не заметить в этом некую жестокость писателя по отношению к читателям. К истории. К самому себе.

Внутри — сорок семь стихотворений. Написаны разными чернилами, на разной бумаге, датированы с интервалом в десятилетия. И приписка на обороте последнего листа: 'Это мои настоящие стихи. Все остальное — маскировка. Все остальные стихи — тоже я, но только я, согласованный с эпохой, отредактированный советской совестью, скомпрометированный идеологией'.

Эксперты проанализировали почерк. Совпадение — сто процентов. Затем запустили стилометрический анализ через компьютер. И машина подтвердила: авторство Троепольского. Но вот ведь интересно — кто же был этот загадочный поэт, чьим именем подписаны стихи? Никто. Просто никто. Вымышленное лицо. Персонаж, который был реальнее самого Троепольского в советских учебниках литературы.

В стихотворениях — кромешный пессимизм. Экзистенциальный ужас. Вещи, которые Троепольский не мог публиковать под собственным именем в СССР. Есенинская безысходность. 'Душа моя как скот, обреченный на бойню'. 'Бог смеется над Россией'.
Это не просто хорошие стихи. Это боль. Чистая, нефильтрованная боль человека, который улыбался читателям, получал награды, писал рассказы про собак, а ночью писал о своем внутреннем крушении.

Троепольский умер в 1991 году. Он знал, что откроет архив. Он знал, что дождется момента, когда Россия будет готова услышать его настоящий голос. Опоздал ровно на три года. Но каких трех лет. На эти три года, когда все перевернулось.