Айтматов написал о манкуртах в 1980 году. Мы до сих пор не поняли, про кого это

Сегодня — ровно 18 лет с того дня, как Чингиз Айтматов умер в нюрнбергской клинике от почечной недостаточности. Восемнадцать лет. Дата не круглая, никакого юбилея — и именно поэтому самое время говорить честно. Без парадных портретов, без школьных формулировок про «певца Киргизии».

Про него говорят: классик, нобелевский номинант, советский дипломат. Всё правда. Только в этом наборе слов нет главного — что он написал нас. Буквально. Нас сегодняшних, листающих новостную ленту и не помнящих, кто мы такие.

Манкурт.

Если вы не помните — освежите. В романе «И дольше века длится день» (1980) есть легенда: пленников превращали в манкуртов, натягивая на голову кусок сырой верблюжьей кожи. Под солнцем кожа сжималась. Человек забывал всё — имя, мать, язык. Превращался в послушное орудие, которое исполняет приказы и не задаёт вопросов; которое не знает прошлого и потому лишено будущего. Айтматов придумал это как исторический миф кочевников. Но странное дело — чем дальше, тем точнее это описывает что-то совершенно современное. Что именно — додумайте сами, мне как-то не хочется выговаривать вслух.

Начинал он с «Джамили» — повести 1958 года о любви молодой киргизки к вернувшемуся с войны калеке. Луи Арагон, французский поэт и коммунист (редкое сочетание, согласитесь), прочитал её в переводе и написал: «Самая прекрасная история любви на свете». Не «одна из». Самая. На весь свет. Советская цензура смотрела на эту повесть косо — там слишком много своеволия, слишком много женщины, которая сама решает свою судьбу. Но как-то пропустили. Может, не поняли. Или решили, что раз действие в Киргизии — далеко, не заразит.

Заразило, конечно.

Потом были «Прощай, Гульсары!», «Белый пароход», «Буранный полустанок» — это всё названия одного и того же романа, просто в разных изданиях называли по-разному, что само по себе как-то говорит о советской издательской логике. В центре всегда — человек на краю. Буквально: степь, пустота, горизонт. И выбор, который никто за тебя не сделает. Ни государство, ни партия, ни бог.

Дипломат. Вот этот факт люди почему-то пропускают мимо ушей, а зря. Айтматов был послом Советского Союза, потом России, в Бельгии и Люксембурге, представителем при НАТО. Человек, написавший про манкуртов, — и одновременно официальное лицо государства, которое, скажем так, не чуралось соответствующих практик. Как он с этим жил — не знаю. Может, именно так и писалось. Когда видишь изнутри.

Его переводили на 170 языков. Сто семьдесят. Это больше, чем языков в большинстве государственных переписей. «Белый пароход» читали в Японии, в Германии, в Латинской Америке — везде находили своё. Потому что он не писал про Киргизию в смысле экзотики. Степь у него — это просто место, где человеку негде спрятаться от самого себя. Подставь Техас, подставь Сибирь, подставь провинцию любой страны — работает.

Последний роман, «Когда падают горы» (2006), написан за два года до смерти. Там — стареющий журналист, загнанный снежный барс, мир, который мельчает на глазах. Критики приняли прохладно; мол, не то что раньше, сила ушла. Я перечитал недавно — да нет, сила на месте. Просто когда человеку под восемьдесят и он знает, что заканчивается, он пишет по-другому. Медленнее. Без лишних украшений. Как будто каждое слово — последнее, и надо выбирать тщательно.

Что от него осталось сегодня? В школьных программах — «Джамиля» и что-то ещё, зависит от страны. В интернете — цитаты, которые приписывают то ему, то Достоевскому, то «народной мудрости»; это такой стандартный путь классика в цифровую эпоху. В кино — несколько советских экранизаций, которые сейчас смотрятся странно и прекрасно одновременно, как старые фотографии людей, которых уже нет.

Но главное — манкурт. Это слово вошло в русский язык как нарицательное. Открываете словарь — есть. «Манкурт: человек, забывший своё прошлое, утративший историческую память». Айтматов придумал слово, которого не существовало — и оно прижилось, потому что вещь, которую оно называет, существовала всегда. Это высший литературный успех, лучше любой премии. Пушкин дал нам слово «хандра». Айтматов дал нам слово для того, что мы боимся назвать прямо.

Осемнадцать лет — это немного. Живы люди, которые с ним разговаривали, пили чай, спорили о рукописях. Живы переводчики, которые мучились над тем, как передать киргизский ритм русской прозой. Айтматов ещё не история — он просто отсутствует. И это отсутствие ощущается по-мерзкому отчётливо именно сейчас, когда так нужен кто-то, кто умел называть вещи своими именами, не повышая голоса.