Армянская тетрадь: Запись, которой не было

Армянская тетрадь: Запись, которой не было

В Армении, где камень помнит голос,
где виноградник вьётся по стене,
я слышал, как звучит земли промёрзший полюс,
и свет дрожал на глиняном зерне.

Здесь воздух — как страница Гутенберга,
набранная шрифтом горных трав.
И каждая скала — ступень ковчега,
который Бог когда-то в небо вплавь отправил, не узнав.

Я трогал буквы — хачкаров узоры,
они теплы, как кожа на руке.
В них спрятан голос — не псалом, не хоры,
а что-то древнее, на мёртвом языке.

Вода бежит по жёлобу базальта,
и женщина несёт кувшин домой.
В её глазах — не Персия, не Мальта,
а Арарат, придавленный зимой.

Я ел лаваш — он пахнул солнцем, глиной,
мукой, замешанной на слёзах деревень.
И горизонт казался длинной, длинной
строкой стиха, которую читать — и лень, и не лень.

А вечером, когда абрикос спелый
ронял себя на тёплый серый двор,
я понял: есть слова — тяжёлые, как стрелы,
которые нельзя вложить в метафор.

В Армении всё — речь. Гора — глагол,
ущелье — придаточное предложенье.
И если камень выучил глагол «терпеть» —
он знает и его спряженье.

Я записал в тетрадь, что не привёз:
«Здесь тяжесть бытия — не наказанье.
Здесь камень плачет. Но не от мороз —
от счастья узнаванья.»

И горный ветер, острый, как кинжал,
перелистнул страницу — пустоту.
И всё, что я в Армении узнал,
осталось там — по ту
сторону перевала, где орёл
несёт в когтях последний слог Давида,
где каждый камень — жертвенный престол,
и жертва — неочевидна.