Дубровский: Последняя дорога — Глава, которую сжёг Пушкин

Князь Верейский увёз молодую жену в своё подмосковное имение в тот же вечер. Карета покачивалась на рытвинах, и Марья Кириловна сидела в углу, не шевелясь, точно неживая. Старый князь дремал напротив, и голова его в напудренном парике моталась из стороны в сторону при каждом толчке.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в церкви, когда она в последний раз посмотрела на дорогу, по которой мог бы приехать Дубровский, — и дорога была пуста.

Теперь всё было кончено. Она была княгиней Верейской.

Подмосковное имение встретило их тишиною и запустением. Дом был велик, но холоден; прислуга — стара и нелюбопытна. Князь Верейский, утомлённый дорогою, удалился в свои покои, а Марью Кириловну горничная проводила в спальню с высокими потолками и тяжёлыми зелёными шторами, за которыми, казалось, навсегда застыла ночь.

Она легла, не раздеваясь, и долго лежала без сна, глядя в темноту. Где-то далеко выла собака. Ветер шумел в старых липах. Из всех звуков мира до неё доходили теперь только эти два — вой и шум, — и она подумала, что так, вероятно, будет всегда.

***

Прошёл месяц, другой, третий. Жизнь в имении Верейского текла однообразно и тихо, как вода в заросшем пруду. Князь был стар и болен; по утрам он сидел в кресле у окна, закутанный в шаль, и читал французские газеты, которые приходили с опозданием в три недели. После обеда он спал. По вечерам играл в карты с приживалом Антоном Пафнутьичем, который был столь же стар и столь же бесполезен, как и сам князь.

Марья Кириловна была предоставлена самой себе. Она гуляла по саду, читала, играла на клавикордах. Князь не требовал от неё ничего, кроме присутствия за обедом, и даже за обедом почти не говорил с нею, обращая свои замечания к Антону Пафнутьичу, который на всё отвечал: «Точно так-с, ваше сиятельство».

Иногда по ночам ей снился Дубровский. Он являлся ей не разбойником — не с пистолетами и не верхом, — а таким, каким был в первый раз: молодым учителем-французом с тёмными глазами и тихим голосом. Он стоял у доски и объяснял что-то, а она не слышала слов, только смотрела на его руки, и сердце у неё стучало так громко, что она боялась — он услышит.

Просыпаясь, она долго не могла понять, где она, и когда понимала — не плакала, только закрывала глаза и старалась вернуться в сон. Но сон не возвращался.

***

В начале октября до имения дошли слухи, что разбойничья шайка Дубровского рассеяна, а сам он скрылся за границу. Марья Кириловна узнала об этом от горничной Палашки, которая услышала от кучера, который слышал на постоялом дворе.

— Говорят, барыня, во Францию уехал, — шептала Палашка, расчёсывая ей волосы. — Или в Швейцарию. Там, говорят, горы такие, что на них снег лежит даже летом.

Марья Кириловна ничего не ответила. Только рука её, лежавшая на столе, чуть дрогнула.

В ту же ночь она впервые за долгое время написала письмо. Адресовано оно было няне, в Кистенёвку, — единственному человеку из прежней жизни, с которым она ещё имела связь. Но в письме не было ни слова о Дубровском. Она писала о погоде, о саде, о том, что в имении Верейского хорошие яблони. Она писала о пустяках, потому что о главном писать было нельзя.

***

Перемена случилась в ноябре.

Князь Верейский, простудившись на охоте, слёг и больше уже не встал. Доктор, вызванный из Москвы, осмотрел больного и сказал Марье Кириловне, отведя её в сторону:

— Княгиня, я не стану вас обманывать. Князю осталось недолго. Лёгкие его в самом дурном состоянии.

Марья Кириловна выслушала это спокойно. Она не желала князю смерти, но и жизни его не желала — она вообще ничего уже не желала, кроме, может быть, тишины.

Князь умер в декабре, тихо, ночью, не разбудив никого. Утром камердинер нашёл его в постели, уже холодного, с раскрытой книгою на груди. Это был томик Вольтера.

Марья Кириловна стала вдовою на двадцатом году жизни.

Наследство было значительное: имение подмосковное, дом в Петербурге, деньги в ломбарде. Но всё это не занимало её. Она осталась в имении, отказалась от света и жила так тихо, что соседи почти забыли о её существовании.

Так прошёл год.

***

В сентябре следующего года Марья Кириловна получила письмо.

Оно пришло из Парижа, без обратного адреса, написанное по-французски мелким, твёрдым почерком. Она развернула его и прочла:

«Я знаю, что не имею права писать Вам. Вы дали слово, и Вы его сдержали, — это я виноват, что опоздал. Но я должен сказать Вам одно: я жив, и я помню каждый день, каждый час, проведённый подле Вас. Если эти строки причинят Вам боль — простите и забудьте. Если же нет — не отвечайте, но знайте, что в Париже, на улице Риволи, в доме под номером сорок семь, живёт человек, который думает о Вас каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, закрывая глаза. В.Д.»

Марья Кириловна прочла письмо, сложила его, положила в шкатулку и заперла на ключ. Потом села к окну и долго смотрела в сад, где жёлтые листья падали на дорожки.

Она не ответила.

Но через три дня она вызвала управляющего и объявила ему, что едет в Москву.

***

В Москве она провела зиму. Жила замкнуто, в свет не выезжала, принимала только старую тётку Анну Савишну и двух-трёх знакомых дам. Весной она объявила тётке, что намерена ехать за границу.

— За границу? — изумилась Анна Савишна. — Помилуй, душенька, зачем? Что тебе там делать?

— Я хочу видеть Италию, тётушка, — сказала Марья Кириловна.

— Италию! — Анна Савишна всплеснула руками. — Да что тебе Италия? Там жарко и воры.

Но Марья Кириловна была тверда, и в мае она уехала.

Она ехала в Италию, и путь её лежал через Париж.

В Париже она остановилась на три дня. Или на четыре. Или на неделю — она сама ещё не знала. Она поселилась в маленькой гостинице на левом берегу Сены и первые два дня не выходила из номера. На третий день она взяла фиакр и велела ехать на улицу Риволи.

Дом номер сорок семь оказался обыкновенным парижским домом с серым фасадом и узкими окнами. Марья Кириловна сидела в фиакре и смотрела на окна. Она не знала, на каком этаже он живёт. Она не знала, дома ли он. Она не знала, зачем приехала.

Она велела ехать назад.

На следующий день она снова поехала на улицу Риволи. И снова сидела в фиакре, и снова смотрела на окна. И снова уехала.

На третий день, когда фиакр в который раз остановился у дома номер сорок семь, дверь подъезда отворилась, и вышел человек.

Он был в тёмном сюртуке и шляпе. Он похудел. Волосы его были длиннее, чем она помнила. Но походка была та же — лёгкая, решительная, — и когда он обернулся, потому что уронил перчатку, она увидела его лицо и узнала бы его из тысячи.

Он поднял перчатку. Выпрямился. Посмотрел в сторону фиакра.

Их глаза встретились.

Фиакр тронулся. Марья Кириловна откинулась на подушки. Сердце её стучало так, как стучало когда-то, давно, в другой жизни, когда молодой учитель-француз стоял у доски и объяснял что-то, а она не слышала слов.

За спиной раздались быстрые шаги.

— Arrêtez! — крикнул кто-то. — Остановитесь!

И фиакр остановился.

Но что было дальше — о том история умалчивает, ибо жизнь человеческая не всегда укладывается в роман, а иные главы пишутся не чернилами, а тишиною.