Левша: Возвращение в Тулу — Глава, которую не рассказали

Когда весть о смерти левши дошла до Тулы, тульские мастера три дня не разговаривали. Ходили по улицам молча, глядели в землю и только крестились, проходя мимо Оружейной слободы. На четвёртый день старший из мастеровых, Кузьма Ильич, собрал всех в той самой горнице, где когда-то они подковывали аглицкую блоху.

Горница была маленькая, закопчённая, с низким потолком, о который непременно стукался всякий рослый человек. Лампадка теплилась перед образами, и в её неверном свете лица мастеровых казались совсем старыми, хотя были между ними и молодые.

— Братцы, — сказал Кузьма Ильич и сел на лавку, потому что ноги у него дрожали, — братцы, левшу нашего уморили. В больнице для безродных помер, на холодном полу, и даже доктор к нему настоящий не подошёл. А он, братцы, перед смертью одно только и говорил: чтобы передали государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят, и чтоб и у нас не чистили, а то, храни бог, война случится, а ружья стрелять не годятся.

— И что ж, передали? — спросил молодой мастеровой Митька, который в ту пору ещё только учился тонкой работе.

— Нет, Митенька, не передали. Потому что у нас так заведено: мужицкое слово до верху не доходит. Оно как искра — летит-летит, да и тухнет, до пороховой бочки не долетевши.

Мастеровые замолчали. Потом один из них, косоглазый Пётр, прозванный Филимоном за то, что он когда-то сделал серебряную мышку, которая бегала по столу сама, — этот Филимон крякнул и сказал:

— А не сделать ли нам что-нибудь такое, чтобы уж непременно дошло? Не блоху подковать, а что-нибудь такое, чтобы и генералы рты пораскрывали, и до самого государя дело дошло бы без промедления?

— Что, например? — спросил Кузьма Ильич.

— А я вот что думаю, — сказал Филимон и понизил голос, хотя в горнице были свои. — Левша-покойник что говорил? Что ружья кирпичом чистить не надо. Стало быть, дело военное, и дело важное. А ежели мы возьмём и сделаем такое ружьё, которое вовсе чистить не потребно, потому что оно само себя чистит? Вот тогда и генерал призадумается, и до государя слово дойдёт — не мужицким голосом, а железным.

Мысль эта всех поразила. Мастеровые заговорили разом, перебивая друг друга, и каждый предлагал своё. Один говорил, что нужно делать ствол из такого сплава, к которому грязь не пристаёт. Другой утверждал, что надо приспособить внутри ствола маленький механизм наподобие ёршика. Третий предлагал вовсе отказаться от пороха и стрелять сжатым воздухом, как в Европе на ярмарках стреляют по жестяным зайцам, только в тысячу раз сильнее.

Кузьма Ильич слушал всех, кивал и записывал огрызком карандаша на обрывке обёрточной бумаги. Когда все наговорились, он встал и сказал:

— Значит, так и сделаем. Только уговор, братцы: работаем так же, как тогда, когда левша блоху подковывал. Никому ни слова, двери на запор, а иконам — поклон.

И заперлись тульские мастера.

Три месяца из горницы шёл стук — мерный, негромкий, словно бы кто-то очень маленький и очень упрямый стучался в стену, прося, чтоб его выпустили. Соседи прислушивались и дивились, но спрашивать не смели, потому что тульский мастер, когда работает, это всё равно что монах на молитве — мешать грех.

Через три месяца Кузьма Ильич вышел. Был он худой, жёлтый, борода отросла и стала похожа на мочалку, но глаза горели.

— Готово, — сказал он жене. — Собери мне котомку. Я в Петербург иду.

Жена заголосила, потому что мужик, который идёт в Петербург, — это как письмо, брошенное в реку: может, доплывёт, а может, и нет. Но Кузьма Ильич был непреклонен.

В Петербурге его, разумеется, никто не ждал. Пришёл он к Зимнему дворцу, встал у ворот и стоял. Часовой на него посмотрел и спросил:

— Чего тебе, борода?

— Мне к государю, — сказал Кузьма Ильич. — Я ружьё принёс.

— Какое ружьё? — спросил часовой и на всякий случай отступил на шаг.

— Самочистное. Его чистить кирпичом не надо. Оно само.

Часовой покачал головой и сказал:

— Проходи, мужик. Здесь тебе не слобода.

Но Кузьма Ильич не ушёл. Он стоял у ворот день, и другой, и третий. На четвёртый день пошёл дождь, холодный, петербургский, от которого даже камни, кажется, сыреют и начинают кашлять. Кузьма Ильич промок до нитки, но не двинулся с места.

На пятый день его заметил граф Клейнмихель, который проезжал мимо в карете и, увидев мокрого мужика с каким-то свёртком, велел остановиться.

— Что за явление? — спросил граф адъютанта.

— Тульский мастеровой, ваше сиятельство. Говорит, ружьё принёс.

— Какое ружьё?

— Самочистное, говорит.

Граф Клейнмихель задумался. Он был человек государственного ума и знал, что иногда из мужицкой глупости рождается нечто дельное, как из навоза — грибы.

— Приведите его, — сказал граф.

Кузьму Ильича привели. Он развернул тряпицу, в которой было завёрнуто ружьё. С виду ружьё было обыкновенное, и граф даже разочаровался. Но когда Кузьма Ильич показал, как оно устроено внутри, граф присвистнул и велел тотчас везти мастера к военному министру.

Военный министр ружьё осмотрел, попробовал, выстрелил три раза и обнаружил, что ствол действительно остаётся чистым. Он был так изумлён, что даже забыл спросить, откуда мастеровой. Потом вспомнил, спросил, и когда услышал, что из Тулы, махнул рукой и сказал:

— Опять тульские. Откуда вы такие берётесь?

— Из России, ваше превосходительство, — ответил Кузьма Ильич просто.

Доложили государю. Государь ружьё осмотрел, остался доволен и велел Кузьму Ильича наградить. Ему дали медаль и сто рублей серебром.

А Кузьма Ильич, получив медаль и деньги, попросил дозволения сказать ещё одно слово.

— Говори, — разрешил государь.

— Ваше величество, — сказал Кузьма Ильич, — у нас тут в Петербурге мастер был, тульский, левшой звали. Он аглицкую блоху подковал, а его в больнице для безродных уморили. И перед смертью он просил передать вашему величеству, чтобы ружья кирпичом не чистили. Вот я его ружьё и принёс — ружьё, которое чистить не нужно. Это не моё ружьё, ваше величество. Это его.

Государь помолчал. Потом спросил:

— Как звали этого мастера? Настоящее имя?

— Не могу знать, ваше величество, — ответил Кузьма Ильич. — Мы его просто левшой звали. А настоящего имени у нас в Туле никто не помнит.

И это было самое печальное в этой истории — не то, что левша умер, и не то, что его слово не дошло вовремя, а то, что настоящего имени его не помнил никто. Даже те, кто его любил.

А ружьё самочистное военное ведомство, разумеется, на вооружение не приняло. Потому что приняли другое ружьё — аглицкое, которое чистить кирпичом тоже не требовалось, но стоило в десять раз дороже. И это тоже было по-нашему, потому что в России так повелось: своего мастера не ценят, покуда жив, а когда помрёт — плачут, но уже поздно.

А медаль Кузьмы Ильича его внуки потом продали на Сухаревском рынке за полтинник, потому что не знали ей цены. И это тоже по-нашему.

Такие-то дела.