Звон не по уставу

Прохор Ильич знал каждый колокол в лицо.

Тридцать лет на звоннице — и он различал их, как мать различает голоса детей в темной комнате. Большой гудит нутром, от него в груди отдается. Подзвонные частят, перебивают друг дружку. А зазвонный, самый малый, смеется тоненько, будто ему все нипочем.

Никольский монастырь стоял над замерзшей рекой, под Кирилловом, и зимой тонул в снегу по самые кресты. Декабрь. Ночи — черные, глухие, хоть глаз коли. В такую ночь колокол и ударил.

Сам. В неурочный час.

Прохор проснулся на своей лежанке в сторожке — он различил бы этот звон и во сне, и в гробу. Зазвонный. Малый. Бил не трезвоном, не благовестом — коротко, с паузами. Раз. Раз. Три раза подряд. Тишина. Снова.

Братия наутро крестилась и поминала старое поверье: будто ходит по звоннице Никола-угодник, стучит, беду кличет. Молоденький послушник бел был, как стена.

Прохор нечистого поминать не стал. Прохор пошел к звоннице и стал смотреть.

Снег. Чистый, ровный, за ночь намело свежего. А по нему — следы. От трапезной к башне, к нижней дверце, что ведет на лестницу звонницы. Следы шли туда.

Обратно — не шли.

Вот тут у Прохора и дернулось под ребрами, будто рыба на крючке. Человек поднялся на звонницу — и не спустился. По крайней мере, не этой дверью. А другой на башне нет. Снаружи не слезешь — отвес, тридцать саженей вниз, на лед.

Значит, он спустился внутри. А внутри ход один — на лестницу, и все. Или... не все?

Прохор полез наверх. Лестница узкая, витая, выбитая ногами за три века. На ступенях — ни снега, ни грязи, все сухо. Наверху, в ярусе звона, он первым делом глянул на веревки.

Веревка зазвонного колокола была новая. Короткая. Не та затертая, лохматая снасть, за которую Прохор брался тридцать лет, — а свежий, недавно подвязанный конец. Чтобы звонить было удобно тому, кто ростом пониже Прохора. Или кто не хотел тянуться к старой, примелькавшейся веревке.

И пахло на звоннице не морозом и птичьим пометом, как положено. Пахло машинным маслом.

Прохор пошел на запах — к дальнему углу, где в полу яруса был люк. Старый, забытый лаз в толщу стены, которым не пользовались со времен, когда монастырь был тюрьмой, а в стенах прятали всякое. Петли люка были смазаны. Свежо, жирно. Крышка поднималась без скрипа.

Он посветил фонариком вниз. Ход в стене, узкий, выводил — Прохор по кладке прикинул — в ризницу. В ту самую, где за кованой дверью хранились старые иконы. Черные доски в серебряных окладах, которым цены не было.

И все сложилось.

Никакого Николы. Кто-то поднимался на звонницу от трапезной, звонил в зазвонный — коротко, условно, по счету, — и этим звоном поднимал на ноги сторожа. Старика Пантелея, что сидел при ризнице. Пантелей, заслышав неурочный звон, бросал пост и ковылял к башне: глядеть, кто там озорует, нечистый ли, мальчишки ли. А пока он ковылял да крестился у подножия — человек спускался потайным ходом прямо в опустевшую ризницу. Снимал доску. Или подменял ее копией. И тем же ходом — наверх, и преспокойно вниз по лестнице, когда Пантелей, никого не найдя, уже плелся обратно, бурча про угодника.

Звон был не знамение. Звон был отмычка. Он отпирал не замок — сторожа.

Прохор спустился. На братию грешить не хотелось — но выходило, что знал про потайной ход человек не случайный. Сначала подумалось на Ванюшку, убогого: тот вечно терся у звонницы, колокола любил без памяти, гладил их, разговаривал. Его и видели у башни по ночам. Но Ванюшка веревку завязать такой моряцкий узел не сумел бы, а главное — не сумел бы смазать петли и снять икону так, чтобы подменить доской-двойником. Ванюшка — это был ложный след, подсунутый самой простотой: убогий, при колоколах, что ж тут думать.

А думать надо было про того, кто знал кладку. Кто имел ключи от ризницы и к иконам доступ. Кто мог заказать и привезти копии.

Реставратор. Эразм Карлович, что второй год «поновлял» монастырские доски по договору с епархией. Человек тихий, ученый, с лупой и кисточками. У него и ключи, и чертежи стен — он сам их изучал, «для сохранности». И руки, что пахнут не ладаном, а скипидаром да машинным маслом.

Прохор мог пойти к игумену. Мог к участковому в Кириллов — за двадцать верст по снегу. Но пока дойдешь, пока докажешь — доски-то уплывут. И он решил сторожить сам.

Следующей безлунной ночью он залег на звоннице, в тени большого колокола, и ждал.

Люк поднялся без звука. Из лаза вылез человек — с мешком. В мешке углами проступали доски. Эразм Карлович отряхнул колени, аккуратно, и потянулся к новой веревке зазвонного — отзвонить, видно, «отбой», успокоить, что все чисто.

— Не по уставу звоните, Эразм Карлович, — сказал Прохор из темноты.

Реставратор не вскрикнул. Умный был, тихий. Он просто шагнул — быстро, не по-ученому быстро — к Прохору, и в руке блеснуло что-то короткое. И к самому краю яруса, к низкому парапету, за которым черным провалом стояла ночь и тридцать саженей до льда.

Прохор был стар. Но Прохор тридцать лет тягал колокольные веревки, и руки у него были — клещи.

Они сошлись у парапета. Эразм давил, пихал к краю, молча, зло. Снег внизу белел далеко. И тогда Прохор сделал единственное, что умел лучше всего на свете: он дотянулся до веревки большого колокола — до старой, лохматой, своей — и всем телом повис на ней.

Большой колокол качнулся. И ударил.

Набат. Не зазвонный шепоток — а гулкий, нутряной рев, от которого в груди все дрожит, который слышно за реку, за лес, до самого Кириллова. Раз. Другой. Третий. Прохор висел на веревке и бил, бил, и колокол ревел на всю округу: вставайте, беда, живые, вставайте.

В окнах монастыря вспыхнул свет. Загремели двери. Братия с фонарями хлынула к башне, и Пантелей, и послушники, и даже убогий Ванюшка — все на набат, как положено от века.

Эразм Карлович отпустил Прохора. Поздно было бежать потайным ходом — поздно все. Мешок с досками стоял на виду, а внизу уже топали по лестнице.

Потом разобрались. Три иконы он уже успел подменить за осень — настоящие ушли, на их месте висели его же копии, писанные честной рукой мастера, но мертвые, без той тьмы веков, что намолена в подлиннике. Четвертую взять не успел.

А звон — звон оказался простой арифметикой. Прохор потом объяснял следователю из области, молодому, недоверчивому:

— Три удара — Пантелею вставать. Пауза — пока доковыляет. Снова три — сторож ушел, путь чист. Он сам себе отбивал время, как часы. Только часами у него был колокол. А колокол, мил человек, он ведь честнее человека. Человек соврет и забудет. А колокол — он звонит ровно то, что ему велели. Надо только слушать, по уставу он звонит или нет.

Следователь записал. А Прохор в ту же ночь поднялся на звонницу, снял новую короткую веревку и подвязал обратно старую — свою, лохматую, затертую тридцатью годами.

Чтобы все было по уставу.