Свет против течения

Река не врет.

Врут люди, врут байки, врет водка в сельпо — а вода всегда идет куда положено, сверху вниз, от истока к устью, и все, что на ней есть, плывет вместе с ней. Так учил Матвея старый бакенщик, еще когда Матвей был Матвейкой и таскал за ним ведра с карбидом. За сорок лет на Волге Матвей ни разу не поймал реку на вранье.

Он зажигал бакены. Красный — правый берег, белый — левый, каждый вечер, в любую погоду, обходя свой участок на лодке-плоскодонке. Знал затон как собственную ладонь: где яма, где коряга-топляк караулит винт, где по осени обнажается длинная песчаная коса — Настина отмель, как ее звали в деревне.

Про Настю рассказывали так. Давным-давно утопилась тут девка от несчастной любви, и с тех пор в туман над косой видят огонек да слышат, как плачет. Матвей в это не верил. Матвей верил в течение.

А в ту осень вода стояла низкая, коса вылезла едва не до середины реки, и на затон каждую ночь пал туман — густой, ватный, хоть режь. И вот тогда огонь и появился.

Первым его увидел паромщик Гриша, пьющий и оттого пугливый. Прибежал ни свет ни заря, крестился, божился: горело, дядя Матвей, над водой горело, и плакало. Матвей отмахнулся. Через три дня огонь увидели трое с сейнера. Еще через неделю пропал рыбак Кольша — ушел вечером ставить сети под тот берег и не вернулся. Лодку нашли пустой, зацепившейся за куст ниже по течению.

Вот тут деревня и загудела: Настя забрала. Утопленница мстит.

Матвей поехал смотреть сам.

Он вышел на воду в третьем часу, когда туман гуще всего, а темнота — самая честная. Заглушил мотор у поворота, сел на весла, чтоб не спугнуть. И стал ждать.

Огонь загорелся ближе к четырем. Далеко, над самой Настиной отмелью — желтая дрожащая точка, и вправду будто свеча за поминальным столом. Гриша не соврал. Матвей смотрел на нее, и мерзкий холодок полез под ватник, туда, под ребра, где живет то, чему мы не хотим верить.

А потом бакенщик в нем взял верх над деревенским мужиком.

Огонек плыл.

Медленно, но плыл — вдоль косы. И плыл он вверх. Против течения.

Матвей похолодел уже иначе — по-рабочему, зло. Потому что это было невозможно. Все, что горит и держится на воде — фонарь, свеча в плошке, гнилушка, — все это течение сносит вниз. Всегда. Огонь, идущий против воды, не бывает плывущим. Огонь, идущий против воды, — несомый. Кто-то его несет. В руке.

А нести его можно, только если стоишь. А стоять посреди реки можно только на одном — на обнажившейся отмели. На той самой, которую вода открыла лишь этой осенью, впервые за много лет.

Значит, никакой Насти. Значит, по колено в холодной воде на косе стоит живой человек и водит фонарем. И плач — Матвей теперь вслушался — не плач это был, а скрип. Уключина. Или ржавая петля. Или дверь.

Какая дверь посреди реки?

Матвей повел лодку на огонь, тихо загребая. Туман расступался нехотя, по метру. И когда до косы осталось саженей двадцать, огонь вдруг погас — резко, будто накрыли ладонью, — а из темноты, оттуда, где вода, донесся голос. Живой. Мужской. Негромкий:

— Плыви назад, дед. Тут глубоко.

— Тут по колено, — ответил Матвей в туман. — Отмель. Я эту косу пеленал, когда ты еще не родился.

Молчание. Плеск. И Матвей, сорок лет читавший реку, прочел и это: не рыбак, не утопленница. На косе была лодка, вытащенная на песок, — вот откуда скрип. А за косой, ниже, темнел горб — островок, поросший тальником, куда в большую воду не сунешься, а в малую — вот она, тропка по обнажившемуся песку.

Островок, на котором кто-то жил. Тихо. Не зажигая огня, чтоб с берега не видели. А по ночам выходил на косу с фонарем — не ради баловства. Ради страха. Чтоб деревня боялась и не совалась. Настя работала на него лучше любого забора.

Матвей понял все разом, как складывается фарватер, когда наконец видишь оба бакена. Огонь против течения. Низкая вода, открывшая тропу на остров. Пропавший Кольша, который в тот вечер пошел ставить сети именно под тот берег — и, видать, наткнулся на то, чего видеть не следовало.

— Ты Кольшу куда дел? — спросил Матвей и сам испугался своей смелости.

В тумане что-то плеснуло — резко, быстро, и лодка чужака пошла на него, Матвей услышал, как заскреб по песку и сошел на воду киль. Убегать? Он не стал. Он сделал то, что умел. Развернул плоскодонку носом на стрежень и толкнулся веслом от дна.

Чужак не знал реки. Матвей это понял по тому, как тот греб — сильно, но не туда. Он рванул напрямик, через яму за косой, где течение закручивало в воронку и волокло топляк. Матвей же пошел в обход, по своей воде, вдоль белого бакена, который сам же вечером и зажег.

Чужую лодку течение подхватило и понесло — вниз, как и все на этой реке, что не умеет с ней спорить. Понесло на корягу. Матвей слышал в тумане треск, ругань, плеск — и правил к деревне, к телефону в конторе, спокойно, не спеша, потому что знал: далеко чужак не уйдет. Река отдает свое ниже по течению. Всегда. И лодку Кольши она отдала. И этого отдаст — на том же кусте.

Утром на островке за косой нашли шалаш, буржуйку, канистры и человека, которого искали в трех областях уже второй год. А в яме, куда его самого стащило течением, зацепившись за корягу, ждал ответ и на вопрос про Кольшу.

Матвей в то утро зажег бакены засветло, хоть и не положено.

Пусть, думал он. Пусть горит все, что должно светить. А то, что светит там, где не должно, — оно ведь всегда против течения. Река не врет. Врут только огни, которые несет чужая рука.