Струна, которая дребезжала

Аркадий Львович терпеть не мог слово «мастер». Мастер — это который чинит. Сапожник, часовщик, тот дядька из ЖЭКа с вечным перегаром. А он не чинил.

Он слушал.

Пятьдесят один год он слушал рояли. И рояли, если по-честному, рассказывали ему куда больше, чем люди. Люди врут связно, по расписанию. А струна соврать не умеет — у нее нет для этого фантазии.

Звонок был кривой с самого начала. Женский голос, немолодой, ровный — слишком ровный для той, у кого неделю назад в доме случился покойник. «Настройте, пожалуйста, инструмент. В память о Николае Осиповиче. Он играл каждый вечер, до последнего». Адрес — Васильевский остров, Седьмая линия. Доходный дом с эркерами, лепнина изъедена балтийской сыростью, и весь подъезд пахнет кошками и щами.

Лифт, разумеется, «временно». Он поднялся на четвертый пешком, отдыхая на каждой площадке; годы, будь они неладны.

Дверь открыла вдова. Зинаида Марковна. Сухая, прямая, как каминная кочерга, темное платье, камея у горла. За ее спиной тянуло валокордином — и еще чем-то. Чем — он пока не разобрал, но нос зацепился, как гвоздь за подкладку.

«Бехштейн» стоял у окна. Кабинетный, черный, лаковый, красивый.

И мертвый.

Аркадий это услышал раньше, чем сел. Есть у роялей, за которыми не играют, особая тишина — не пыль на крышке, а как бы затаенность. Он поднял фальшборт, тронул «до» первой октавы. Инструмент отозвался дряблым, поплывшим звуком. На полтона ниже. И не со вчера — с колков сходила та ленивая зеленца окисла, что копится месяцами. Год, прикинул он. Год этот рояль никто не трогал камертоном.

— Николай Осипович давно настраивался? — спросил он мягко, раскладывая ключи.

— Каждый сезон. Он же из консерватории, у него слух был… абсолютный. — Она сказала это с гордостью, как о фамильном серебре.

Аркадий кивнул и промолчал. Но внутри у него что-то тихо щелкнуло, как заедающая клавиша.

Абсолютный слух. Каждый вечер играл. До последнего.

И при этом — рояль на полтона вниз, расстроенный в хлам, немытый целый год. Так не бывает. Человек с абсолютным слухом за таким инструментом не то что играть — сидеть рядом не может, у него зубы сводит. Это все равно что художнику с идеальным зрением жить в комнате, где все линии кривые. Он бы взвыл. Он бы вызвал настройщика еще в марте.

Значит, вечерами тут никто не играл. По крайней мере — не он.

Аркадий провел пальцем по клавишам. Ровный, нетронутый слой пыли, тонкий, как пудра. Ни одной проплешины там, где ложатся руки. За неделю столько не осядет, а вот за месяцы — в самый раз.

— Позволите? — Он придвинул табурет и открыл верхнюю деку, будто для настройки. На пюпитре стояли ноты — ноктюрн, раскрытый, слегка примятый посередине, как от локтя. Слишком уж напоказ раскрытый.

На крышке, сбоку, — рюмка. На донышке — палец темной наливки, засохший ободок. Он наклонился. Горький миндаль. Тот самый запах, что царапнул в прихожей и который не спутаешь ни с чем: приторно-косточковый, с металлической ноткой. Кто нюхал — тот знает. Аркадий знал. Во время блокады сосед-провизор объяснял ему разные яды от скуки, и это застряло на всю жизнь.

Он ничего не сказал. Взял камертон, ударил, приложил ножку к деке — послушать резонанс.

И услышал.

Дребезг.

Чужой, металлический дребезг в басах — будто в струнах застряло что-то, чего там быть не должно. Не колок, не струна. Инородное. Аркадий убирал такие звуки тысячу раз: монетки, шпильки, пуговицы, которые дети роняют в открытый рояль. Он посветил фонариком в чрево инструмента, за струнный ряд.

Два предмета. Крохотный аптечный флакончик темного стекла, пустой, без этикетки. И — жемчужная серьга-гвоздик. Женская.

За спиной у него стало очень тихо.

— Вы, — сказал он в струны, не оборачиваясь, — говорили, ваш племянник, Вадим, приходил в тот вечер?

Откуда он знал про племянника? От соседки снизу, что придержала ему дверь и, пока он одышливо отдыхал, выложила все: и про долги Вадика, и как тот выскочил из подъезда в ту роковую ночь белый, будто мел, и как у него, шалопая, свой ключ от квартиры. «Помяните мое слово, — шептала старуха, — за наследством ходил». Удобная версия. Мотив, ключ, свидетель. Слишком удобная.

— Вадим — пустое место, — процедила вдова. — Николай все завещал мне. Ему, попрошайке, ни копейки. Он и знал, что ни копейки.

Вот тут-то оно и сомкнулось, все сразу.

Вадик, у которого «ни копейки», не имел смысла травить дядю — тому не капало ни рубля с этой смерти. А капало — вдове. Все, до последней камеи.

Аркадий выпрямился, колени хрустнули.

— Зинаида Марковна. Ваш муж не играл в тот вечер. Он вообще давно не играл — этот рояль год как расстроен, а такой слух, как у него, этого бы не вынес. Ноктюрн на пюпитре вы раскрыли сами. Наливку с миндалем он выпил не за инструментом. А потом его сюда усадили — вы усадили, — для красивой картинки: маэстро скончался за роялем. — Он показал фонариком в глубину. — И пока прятали флакон внутрь, за струны, обронили серьгу. Играя, серьгу туда не уронишь. Туда роняют, когда суют руку по локоть.

Наливка. Миндаль. Год пыли. И один-единственный дребезг, который слышу только я.

Вдова не закричала. Не побледнела. Просто села в кресло очень медленно, будто у нее внезапно кончились силы держать спину прямой, и сказала ровным своим голосом:

— Он двадцать лет играл мне каждый вечер один и тот же ноктюрн. Двадцать лет. Я его возненавидела к десятому году.

Аркадий закрыл деку. Настраивать тут было нечего — и незачем.

Он спустился, держась за перила, и с площадки третьего этажа позвонил из телефона-автомата, что чудом уцелел во дворе. Следователю. Продиктовал адрес.

Во дворе-колодце уже зажгли единственный фонарь, и в его конусе кружилась мелкая балтийская морось. Где-то наверху, в чужом окне, кто-то тронул клавиши — фальшиво, на полтона ниже.

Аркадий поднял воротник и подумал, что рояли все-таки честнее людей. Люди врут стройно. А струна дребезжит.