Скромный печатник изобрёл роман, каким мы его знаем — и заставил Европу рыдать

Представьте: издатель, невысокий, полноватый, страдающий от нервов до дрожи в руках, садится писать инструкцию для деревенских девушек — как вести себя с хозяевами. И вместо инструкции получается роман. Роман, из-за которого вся Англия перестаёт спать по ночам. Это не байка. Это буквально то, что произошло в 1740 году с Сэмюэлом Ричардсоном.

Сегодня исполняется 265 лет со дня его смерти. Дата не круглая, никто не будет устраивать салют. И это, честно говорю, несправедливо — потому что без этого дядьки в парике вы бы сейчас не читали ни одной книги в привычном смысле слова.

Начнём с главного: до Ричардсона романа как жанра — в современном понимании — попросту не существовало. Были плутовские истории, были приключения, были басни с моралью. Но никто не додумался влезть человеку в голову и показать, что там происходит в реальном времени. Строчка за строчкой, письмо за письмом, паника, самообман, вспышка надежды — и снова паника.

«Памела, или Вознаграждённая добродетель» вышла в 1740-м и стала первым настоящим бестселлером в истории книгопечатания. Пятнадцатилетняя служанка отбивается от домогательств хозяина на протяжении четырёхсот с лишним страниц писем к родителям. Скучно? Как бы не так. Люди читали письма Памелы вслух на площадях. В некоторых деревнях, если верить хроникам, звонили в церковный колокол, когда героиня наконец вышла замуж за своего мучителя. Да-да, именно за него. Мораль XVIII века работала специфически.

Остановимся тут на секунду.

Потому что современный читатель на этом месте обычно кривится: как это, героиня выходит за насильника? Патриархат, скажете вы. И будете правы. Ричардсон не был феминистом — он был протестантским моралистом, который свято верил: добродетель должна быть вознаграждена, а плохой мужчина, увидев достаточно сопротивления, непременно исправится. Наивно. Местами отвратительно, если применять сегодняшнюю оптику. Но именно эта наивность и породила литературный механизм, без которого не было бы ни «Джейн Эйр», ни любого романа воспитания, ни даже сериала про Бриджертонов — да, того самого, с балами и корсетами.

После оглушительного успеха «Памелы» на Ричардсона обрушился шквал критики — и, что забавно, часть этой критики оказалась гениальнее оригинала. Генри Филдинг, взбешённый лицемерием сюжета — мол, девушка просто набивает себе цену, — написал злую пародию «Шамела». А затем, не остановившись, выпустил «Джозефа Эндрюса», роман о брате Памелы, отбивающемся уже от домогательств хозяйки. Литературная война XVIII века. Твиттер-срач до изобретения твиттера. Только вместо постов — томá по триста страниц, и ждать ответа приходилось месяцами.

А потом Ричардсон написал «Клариссу».

Вот тут я должен признаться в личном пристрастии: это едва ли не самый длинный роман в английской литературе, около миллиона слов, и я не уверен, что кто-то из ныне живущих прочитал его целиком без пропусков. Но структура там сделана так изощрённо, что современные психологические триллеры рядом с ней выглядят комиксами. Кларисса Харлоу, умница из хорошей семьи, доверяется коварному Лавлейсу — и тот, обманом заманив её в бордель, насилует героиню, одурманенной наркотиками. После чего девушка медленно, методично, письмо за письмом, готовится к смерти. Не от отчаяния — от принципа. Она отказывается жить в мире, который её растоптал, и превращает собственное умирание в акт высшего достоинства.

Жёстко? Ещё как. Сэмюэл Джонсон, главный литературный авторитет эпохи, говорил, что читал «Клариссу» ради сюжета — и тут же признавался, что если читать её только ради сюжета, повеситься от нетерпения. Читать её нужно ради психологии. Ради того, как медленно, по крупицам, автор разбирает механику манипуляции — задолго до того, как появилось само это слово.

И вот тут — то самое, ради чего вся колонка вообще написана.

Мы до сих пор живём внутри изобретения Ричардсона. Каждый раз, когда сериал показывает переписку героев крупным планом — SMS на экране, голос за кадром, читающий сообщение, — это техника эпистолярного романа, только в цифровой обёртке. Каждый young adult роман про травму и выживание — прямой потомок «Клариссы». Каждая история про манипулятивного партнёра, которую сегодня разбирают психологи в блогах про абьюз, — это, по сути, конспект «Клариссы», написанный на двести пятьдесят лет раньше появления самого термина.

Вот что раздражает в разговорах о классике: её обычно преподносят как музейный экспонат. Пыль, витрина, табличка «не трогать руками». А Ричардсон — не музейный экспонат. Ричардсон — это черновик всей современной драматургии эмоций. Просто написанный неудобно медленно, письмами, без спецэффектов.

Он умер 4 июля 1761 года, немолодым уже, измученным той же нервной болезнью, что мучила его всю жизнь. Похоронен в церкви Сент-Брайдс на Флит-стрит — там же, где крестили нескольких его детей, умерших в младенчестве (из шести выжила одна дочь, остальные — нет; в письмах друзьям он почти не касался этой темы, что само по себе красноречивее любого пассажа о вознаграждённой добродетели). Ирония в том, что человек, всю жизнь писавший о торжестве морали, на собственном опыте узнал: справедливости в жизни примерно столько же, сколько в книге её обещали.

И всё-таки. Спустя 265 лет мы продолжаем читать письма его героинь — теперь в виде переписок в сериалах, постов, голосовых сообщений. Форма изменилась, суть — нет. Кто-то влюбляется не в того. Кто-то держится за принципы до последнего. И кто-то, где-то, прямо сейчас пишет очень длинное и очень честное письмо человеку, который его не заслуживает.

Ричардсон бы понял.