Синий Леваневский

Марки я не собирала никогда.

Тридцать восемь лет просидела в окошке номер три на нашей увальской почте, и для меня марка — это то, что лижут (в смысле, слюнявят, конечно, теперь-то самоклейка) и шлепают на конверт. А не сокровище, над которым трясутся седые дядьки с лупами. Но раз уж зять подарил мне на пенсию загадочную свободу и целых пять будних дней в неделю, пришлось эту свободу чем-то занимать.

Вот Нелька из буфета и затащила меня на слет.

— Тонь, посиди за регистрацией, а? Я одна не разорвусь: и чай, и бланки. Люди-то приличные, не напьются.

Приличные. Ага.

Дом культуры «Маяк» у нас — здание геройское: построили при Хрущеве, красили при Брежневе, с тех пор только меняли лампочки и вахтершу. Пахнет там одинаково круглый год — пылью кулис, мастикой для полов и чем-то неуловимо столовским, будто за стенкой вечно варят компот. В малом зале по четвергам собирается клуб «Раритет». Марочники, монетчики, один дядька со значками. Человек пятнадцать, и все друг друга знают лет по сорок.

А в тот четверг был не просто клуб. Был слет. С гостями из области.

Главным гостем приехал Пал Палыч — божий одуванчик в костюме-тройке, с портфелем, прикованным к запястью цепочкой, честное слово, как у инкассатора. В портфеле — альбом. В альбоме — она. Синий Леваневский с надпечаткой.

Я в марках ноль, но тут даже я прониклась, потому что Эдуард Тимофеевич, председатель наш, объявил это таким голосом, будто привезли частицу луны:

— Товарищи. Сегодня вы увидите марку тридцать пятого года. Авиапочта. С надпечаткой. Их в мире — единицы. Единицы!

Единицы притихли и потянулись к столу.

Я сидела сбоку, за регистрационным столиком, и наблюдала — работа у меня была непыльная, галочки ставить. А наблюдать я умею; в окошке номер три за тридцать восемь лет насмотришься на людей так, что потом в любом угадаешь, врет он тебе про «отправлял заказным» или не отправлял.

И вот что я заметила сразу.

Марки они брали пинцетом.

Все. Каждый. Пал Палыч раскрыл альбом, и желающие подходили, кланялись над страницей, как над покойником, но пальцами — ни-ни. У каждого в нагрудном кармане торчал свой пинцетик, плоский такой, с лопаточками. Арнольд Генрихович, бывший географ, даже перчатки белые нацепил, как официант в кино. Тронуть марку пальцем у них — все равно что в суп чихнуть. Святотатство.

Это я запомнила. Пригодилось.

Публика собралась — хоть картину пиши.

Арнольд Генрихович — высокий, сухой, с бородкой клинышком и голосом, которым сорок лет пугал восьмиклассников. Он Пал Палыча терпеть не мог: у них с довоенных времен спор, чей экземпляр подлиннее. Весь слет он ходил кругами и ронял: «Ну-с, посмотрим, посмотрим. Надпечатка-то у вас смещена, батенька. Подозрительно смещена».

Эдуард Тимофеевич, председатель, — круглый, потный, с ключом от стеклянной витрины на шнурке на шее. Про него шептались, что он в долгах: гараж заложил, машину продал. Он все суетился, вытирал лоб платком и повторял: «Аккуратнее, товарищи, аккуратнее».

Нелька с чаем. Титан кипит, пряники тульские, сушки, конфеты «Цитрон» в вазочке — все как у людей.

И новенький. Валерий. Из Твери будто бы. Приехал в клуб месяц назад, представился коллекционером, всех обаял: пряников привез коробку, Нельке — коробку конфет, Эдуарду — коньячку. Улыбчивый, громкий, называл всех по имени-отчеству с первого раза. «Ах, Пал Палыч, какая честь! Ах, Арнольд Генрихович, наслышан!»

Мне он сразу не глянулся. Не знаю почему. Слишком гладкий. Как конверт без марки — вроде письмо, а чего-то не хватает.

Потом объявили чай.

Вот тут все и случилось.

Альбом Пал Палыч закрывать не стал — положил на стол открытым, на той самой странице, и отошел к титану за чашкой, портфель-то отцепил, цепочку размотал, устал старик держать. Все столпились у чая. Гомон, звон ложечек, Арнольд спорит с кем-то про зубцовку, Нелька кричит «кому покрепче». Минуты три толкучки. Или пять. Кто считал.

А когда Пал Палыч вернулся к столу с чашкой — он вдруг стал серого цвета. Медленно так посерел, как промокашка.

— Где… где она?

На странице зияла пустая клеточка.

Пусто.

Что тут началось — не передать. Пал Палыч схватился за сердце, Нелька кинулась за валидолом, Эдуард Тимофеевич завизжал тонким голосом, запер обе двери на свои ключи и объявил, что никто не выйдет, пока марка не найдется, хоть до утра сидите. Арнольд Генрихович побагровел и заявил, что его, заслуженного человека, обыскивать — унижение.

А я подумала: вот влипла. Хотела тихо галочки ставить.

Искать бросились все и сразу, без толку. Заглядывали под стол, трясли скатерть, перебирали пряники. Я тоже полезла под стол — ну а куда, все полезли. И, разумеется, зацепилась кофтой за гвоздь, дернулась, задела ногой ножку титана. Титан качнулся.

Кипяток.

Половина чая из крана хлынула на пол, вторая — мне на тапок. Я взвизгнула, выскочила из-под стола как пробка, и весь слет коллекционеров минуты две смотрел, как бывшая работница почты скачет на одной ноге посреди лужи. Триумф, прямо скажем.

Но пока я скакала — я думала.

Потому что мозги, в отличие от тапка, у меня не намокли.

Марку не могли вынести — двери заперты сразу, Эдуард успел. Значит, она в зале. На ком-то или спрятана. Обыскать всех Арнольд не дает, да и неловко — люди заслуженные. И тут я вспомнила про пинцет.

Марку, которую берут только пинцетом. Святыню, к которой пальцем не притронься.

И вспомнила еще одно — то, что видела мельком, краем глаза, через окошко своего опыта. Во время толкучки у титана Валерий из Твери стоял не у чая. Он на секундочку метнулся к столу — я решила, конфету взять из вазочки. И над альбомом он наклонился. И взял что-то.

Пальцами.

Большим и указательным, как сушку. Голой рукой. Я еще машинально отметила: ну и невежа, при всех — руками. А потом забыла, потому что титан.

Настоящий коллекционер скорее язык проглотит, чем тронет Леваневского пальцами. А этот — цап, как семечку. Потому что ему было плевать на марку как на сокровище. Ему нужна была ее цена. Весь этот месяц с пряниками и коньячком он входил в доверие, чтобы оказаться за этим столом в этот день.

Но где же она?

Валерий первым предложил вывернуть карманы. Громко, честно, с готовностью. Вывернул свои — пусто. И бумажник потряс, и пиджак распахнул. Чистенько. А вот альбом свой, который принес показать, он к общему досмотру не предложил ни разу. Чужие требовал листать — а свой держал под локтем. Толстенький такой альбомчик с дешевыми марками, гашеными копеечными.

Я дохромала до Эдуарда Тимофеевича и шепнула. Он сначала отмахнулся — мол, не до тебя, Антонина. Но я умею, когда надо, говорить голосом окошка номер три, тем самым, от которого очередь замолкает. Повторила.

Валерий услышал. И сделал глупость — потянулся к своему альбому, будто хотел прибрать.

— А ну стоять, — сказал Арнольд Генрихович. Восьмиклассники бы узнали этот тон.

Альбом раскрыли. На странице с копеечными гашеными, между двумя одинаковыми синими пятикопеечными, аккуратненько, под прозрачным кляссером, лежал он.

Синий Леваневский.

Прятать дорогое среди дешевого — умно. Кто ж будет разглядывать страницу с мусором? Да только Валерий, торопясь, сунул марку лицом вниз и чуть смазал уголок потной пальцевой лапой. Пал Палыч потом над этим смазанным уголком плакал, как над внуком. Но марка нашлась — целая, настоящая.

Валерий побелел, а дальше заторопился к двери, забыв, что заперто, и ткнулся в нее носом под общий вздох. Оказалось, никакой он не из Твери. Фамилию его уже знали в трех областях: входил в клубы, втирался, вынюхивал, где лежит дорогое, и в удобный момент — цап. На коллекционерах, людях доверчивых и увлеченных, он год паразитировал припеваючи.

Приехал участковый, Витя, мой бывший сосед, забрал гастролера. Пал Палыч ожил, пил валерьянку с чаем и целовал альбом. Арнольд Генрихович, враг его заклятый, вдруг расчувствовался, обнял старика и буркнул, что надпечатка, в общем-то, смещена в самый раз, не придерешься. Помирились. Эдуард Тимофеевич отпер двери и оттирал пол от моего чая до вечера.

А мне Нелька налила новую чашку — покрепче, с двойной заваркой — и спросила:

— Тонь, да как ты догадалась-то?

Я отхлебнула. Чай был горячий, пряник — черствоватый, тапок — мокрый.

— Да просто, — говорю. — Свой человек марку пинцетом берет. А вор — пальцами. Потому что для своего это сокровище, а для вора — деньги. Тридцать восемь лет в окошке, Неля. Я по рукам людей читаю не хуже вашего Пал Палыча — по его лупе.

Нелька засмеялась и подвинула мне вазочку с «Цитроном».

Марки я по-прежнему не собираю. Но на слет по четвергам теперь хожу. За регистрационный столик. Наблюдать.

Место, знаете ли, с хорошим обзором.