Рецепт на чужое имя

Рецепт врет реже человека — но, если уж соврет, то красиво.

Роза Марковна знала это за сорок лет у аптечного окошка на Кирова, в седьмой аптеке — той, что напротив трамвайного круга, где вечно пахнет мокрым асфальтом и валерьянкой. Калуга в октябре промозглая. Фонари горят вполнакала, свет размазан по лужам, трамвай тащится мимо, дребезжа стеклами. Внутри тепло, желто, тесно. Ящички с латинскими наклейками, весы, которыми уже никто не пользуется, чайник. Чай, как водится, остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.

Лицо соврет. Слезы — тем более. А дозировка, выписанная от руки, — нет.

Женщина в сером плаще пришла в тот вечер в четвертый раз за месяц. Роза Марковна ее помнила: тихая, аккуратная, говорит вполголоса, будто извиняется за то, что живет. Просунула в окошко бланк.

— Дигоксин. Мужу. Сердце.

«Rp.: Digoxini 0,25 mg». Печать поликлиники, подпись доктора Азарова — Роза знала его росчерк, как знают почерк собственного мужа. Все верно. И все же.

Она повертела бланк.

Дело было не в бланке. Дело было в календаре. Дигоксин — не конфеты. Пачка на месяц, если по одной таблетке, как положено сердечнику. А эта женщина брала пачку каждые десять дней. Три упаковки за месяц. Тридцать таблеток превращались в девяносто, и куда, спрашивается, девались лишние шестьдесят?

Человек, который съедает столько дигоксина, не ходит по аптекам. Он лежит. Тихо и, как правило, недолго.

— Как супруг себя чувствует? — спросила Роза Марковна, отсчитывая упаковку.

— Слабенько. — Женщина смотрела мимо, на витрину с горчичниками. — Тошнит его. И в глазах, говорит, желтые круги. Доктор сказал — само пройдет.

Само. Роза Марковна кивнула и отпустила товар. А когда серый плащ растворился в мокрой темноте за дверью, села и допила отвратительный холодный чай залпом, как лекарство.

Желтые круги в глазах. Тошнота. Это не «слабенько». Это ксантопсия — так называют, когда мир заливает желтизной от передоза сердечными гликозидами. Про это в учебнике по фармакологии, страница, кажется, двести с чем-то, картинка с наперстянкой. Дигиталис. Наперстянка. Красивый лиловый цветок, из которого сто лет назад делали и лекарство, и яд — смотря сколько отвесить.

Кто-то отвешивал этому мужу слишком много.

Следующие дни Роза Марковна занималась тем, чего провизору делать не положено: думала не о лекарстве, а о человеке. Достала журнал отпуска рецептурных препаратов — толстую тетрадь, куда от руки вписывают все, что по рецепту. Полистала назад.

Серый плащ. Фамилия — Гущина. Брала дигоксин с августа. Сперва раз в месяц. Потом чаще. Кривая, если ее нарисовать, шла вверх, как температура у больного. Только больным тут был не график.

И вот что зацепило по-настоящему.

Первые рецепты — августовские — были выписаны рукой Азарова: «0,25 mg», запятая, как пишут у нас, по-русски. А последние два — те же цифры, та же печать, но точка. «0.25». Точка вместо запятой. Мелочь. Соринка. Но Азаров сорок лет ставит запятую — Роза видела тысячи его бланков. Точку ставит тот, кто привык к другому. К калькулятору. К западным этикеткам. К компьютеру.

К тому же на последних бланках подпись доктора была — а вот его особого нажима на хвостике «в» не было. Азаров всегда продавливал бумагу почти насквозь, старая привычка, перо. Тут — гладко.

Кто-то подделывал рецепты. Аккуратно. Печать, видимо, взяли настоящую — или скопировали хорошо. Но руку не подделаешь.

Роза Марковна поймала себя на неприятной мысли. А что, если это сам Азаров? Старый холостяк, поговаривали, захаживал к Гущиной по-соседски, чай, шахматы. Может, у них роман, может, он и травит мужа руками жены, выписывая яд под видом лекарства? Точку он мог поставить и случайно, торопясь.

Она почти в это поверила. День, наверное, верила.

А потом позвонила в поликлинику — уточнить, мол, по учету расходятся цифры. И регистратор, зевая, сказала: доктор Азаров с двадцатого сентября в санатории, в Ессентуках, вернется к ноябрю. Сентябрьские и октябрьские рецепты он выписать не мог. Физически. Его в городе не было.

Значит, не роман. Значит, кто-то взял его пустой бланк — их пачками воруют из кабинетов, дело нехитрое, — приложил печать и вывел «0.25» с той самой заграничной точкой.

Кто пишет точку вместо запятой? Тот, кто много работал с цифрами не по-нашему. Бухгалтер. Инженер. Человек, живший за границей.

Муж Гущиной, вспомнила Роза, — она слышала это от той же болтливой соседки, что покупала мазь от радикулита, — двадцать лет отработал в торгпредстве где-то в Европе. Вернулись недавно. Квартира, машина, сбережения в валюте. И больное сердце, которое так удобно останавливается само.

А кто в этой семье привык к точке в дозировке? Не он же, лежачий.

В пятницу, к самому закрытию, серый плащ пришел снова. За окном хлестал дождь, трамваи уже не ходили, круг был пуст и черен. Роза Марковна была в аптеке одна.

— Дигоксин, — сказала Гущина. И протянула бланк. Точка. Опять точка.

— А знаете, — сказала Роза Марковна, не беря рецепт, — мужу вашему бы сейчас не дигоксин, а промывание и капельницу. Желтые круги в глазах — это не сердце просит лекарства. Это лекарства уже слишком много.

Женщина застыла. Плащ на плечах ее вдруг обвис, будто под ним ничего не было.

— Вы… о чем это?

— О наперстянке. О том, что доктор Азаров с сентября в Ессентуках и рецептов не подписывал. О точке вот этой. — Роза Марковна положила ладонь на журнал, толстый, честный. — Тут все записано, милая. Каждая ваша упаковка, все девяносто таблеток в месяц на человека, которому и тридцати много. Бумага помнит лучше нас с вами.

В аптеке было очень тихо. Только дождь и гуденье лампы.

— Он меня в этой Европе двадцать лет держал взаперти, — вдруг ровно, без слез сказала Гущина. — Прислуга при чемоданах. А теперь болеет и болеет, и никак… — Она осеклась. Рука ее скользнула в карман плаща.

Роза Марковна не была героиней. Она была старой женщиной с больными ногами и остывшим чаем. Но телефонная трубка уже лежала рядом с журналом, снятая заранее, и на том конце давно и терпеливо слушал дежурный из отделения на Театральной — она набрала их еще час назад, как только увидела в окно знакомый серый плащ, пересекающий пустой трамвайный круг.

— Не надо, — сказала Роза Марковна тихо. — Они уже во дворе.

Потом, когда все кончилось и в аптеке пахло чужими мокрыми шинелями, молодой следователь спросил, как она догадалась. Роза Марковна пожала плечами и налила ему холодного чая — другого не было.

— Она приходила слишком часто, — сказала она. — Живой человек столько яда не выпьет. А главное — точка. Наши сердечники ставят запятую. Точку ставит тот, кто отмерял дозу с калькулятором и знал ее до сотой доли. Так лекарство не выписывают. Так его рассчитывают.

Она отхлебнула из своей чашки и поморщилась.

— Дрянь чай. Но рецепт, знаете, не соврал. Соврал человек. Человек всегда врет красивее.