Проявляется в темноте

Живые — это просто те, кого еще не проявили.

Так думал Гурам, лаборант ночной смены в фотоателье при Доме быта на улице Гагарина в Невинномысске. Днем тут щелкали на паспорт, печатали свадьбы, ретушировали чьи-то морщины. А ночью в лаборатории оставался он один — с ванночками, с проявителем, с закрепителем, с красным фонарем, при котором весь мир становился цвета остывшего мяса.

Невинномысск ночью пахнет Кубанью и азотом. Комбинат дышит на город теплым химическим туманом; тополя роняют пух будто и в октябре, а над рекой всегда висит хмарь — словно кто-то не дочистил негатив и оставил серую вуаль.

Он любил горький кофе. Не растворимый — сваренный в турке на плитке, три ложки, без сахара. Сахар портит горечь, а горечь помогает не спать. И еще любил тишину проявочной. Тут никто не врал. Лицо на бумаге проступало таким, каким было в сотую долю секунды: не парадным, не при гостях, а настоящим. За эту сотую человек не успевает надеть лицо.

Тот мужчина стал приходить в начале зимы.

— На проявку, если можно. Узкая, восемь миллиметров. Поход, ребятишки. — Голос у него был как теплое молоко с пенкой. — Я руковожу кружком, туризм. Хочется, знаете, чтоб память осталась.

Мужик как мужик. Свитер с оленями. Добрые глаза за очками в тонкой оправе. Такому доверишь ребенка не задумываясь — да весь город и доверял, и родители нахваливали, и в газете писали: энтузиаст, водит детей в горы, костры, палатки, все дела.

Гурам проявлял. Костер. Мальчишки лет по четырнадцать корчат рожи. Речка. Палатка. Обычная пленка обычного лета. Он и внимания-то не обращал — крутил бобину, вешал сушить, брал следующую.

Потом стало иначе.

Не сразу поймешь. На поздних бобинах кадры делались длиннее, тише. Мальчик спит. Странно спит. Руки не так лежат. Один кадр засвечен — будто снимали в темноте, и вспышка выхватила только лицо, слишком белое, слишком открытое, с тем выражением, какого у спящих не бывает. Гурам остановил проектор. Посмотрел на просвет. Опустил.

По радио, которое он держал для не-тишины, шел «Наутилус». Гурам знал наизусть.

«Ален Делон, Ален Делон
не пьет одеколон.
Ален Делон, Ален Делон
пьет двойной бурбон».

Песня про то, как девочка влюбляется в лицо с экрана. В чужой красивый взгляд, которого на самом деле нет. Гурам всегда думал: смешно. А теперь ему было не смешно.

На тумбочке лежала газета. Он развернул ее еще позавчера и забыл. «Комсомолец Ставрополья», четвертая полоса: пропал школьник, ушел в поход с турклубом и не вернулся, приметы, телефон. Фотография мальчика — школьная, с зачесом, в пионерском галстуке.

Тот же зачес. То же родимое пятно у виска. На пленке.

Гурам сидел очень тихо. В красной темноте все было цвета старой раны. Он слышал, как капает из крана в ванночку с закрепителем: кап. Кап. И еще он слышал за спиной дыхание.

Медленное. Ровное. Теплое, как молоко с пенкой.

— Ну что, — сказал мужчина ласково. — Проявились?

Гурам не обернулся. Дверь лаборатории была заперта изнутри. Ключ висел у него на шее, на шнурке, он всю смену чувствовал его на груди. Заперта. Изнутри. А человек стоял внутри.

— Вы аккуратный, — продолжал голос. — Мне это нравится. Аккуратные не спешат. Дайте-ка пленочку, я заберу. Сырую можно, я на солнце досушу.

Гурам протянул руку назад, не глядя, и мокрая холодная лента ушла из пальцев — ее мягко взяли.

— Спасибо. — Половица у порога скрипнула. — И вот что. Вы не ходите никуда. Вам не поверят. Меня в этом городе любят. А вас — кто вас знает? Пришлый, ночной, сидит один в темноте, проявляет чужое. Подумают еще, что это вы.

Потом щелкнул замок. Изнутри. И дверь — Гурам смотрел на нее во все глаза — так и осталась запертой. Ключ был у него на шее.

Наутро он все-таки пошел в милицию. Долго объяснял, тыкал в газету, называл кружок. Молоденький лейтенант записывал, кивал, а под конец спросил: а пленка где? Пленки нет. А негативы? Нет. А фамилия того человека? Гурам не знал фамилии.

Его отпустили. Вежливо.

Фотоателье при Доме быта на улице Гагарина закрыли через год — говорили, нерентабельно. Гурам к тому времени уже уехал. Но иногда, засыпая, он видит красный свет и чужое лицо на просвет — слишком белое, слишком открытое. И понимает, о чем была та песня.

Самый страшный взгляд — с той стороны экрана. Оттуда все видно. А ты не видишь ничего.