Процент с души

Алина пришла к нему за деньгами. Двести миллионов на спасение отцовского завода — сумма, от которой нормальные банки шарахались, как от чумного. А Вадим Кершин не шарахался. Вадим Кершин сидел в кресле из тёмной кожи, крутил в пальцах незажжённую сигарету и смотрел на неё так, будто она уже подписала всё, что он хотел. Ещё до того, как вошла.

— Сядьте.

Она села. Кабинет пах деревом и чем-то горьковатым — то ли кофе, то ли старыми книгами. Окна от пола до потолка, за ними — Москва в январской мгле, подсвеченная рыжим.

— Я изучил вашу ситуацию, — сказал он, не поднимая глаз от стола. — Завод вашего отца. Долги. Суд через три месяца. Вы в отчаянном положении, Алина Сергеевна.

Она хотела возразить — мол, не в отчаянном, а в сложном, — но промолчала. Он был прав. И они оба это знали.

— Я дам вам деньги.

Пауза. Она ждала «но». Оно не пришло. Вместо этого он наконец посмотрел на неё — и у неё по хребту прошло что-то такое, для чего нет приличного названия. Не холод. Не жар. Что-то между. Как когда стоишь на краю крыши и понимаешь, что тебе нравится высота.

— Условия? — спросила она.

— Одно.

Он встал, обошёл стол. Двигался медленно, без спешки — человек, который привык, что мир подстраивается под его ритм. Высокий. Тёмные волосы с ранней сединой на висках. Лицо такое — не красивое в журнальном смысле, но из тех, что запоминаются. Резкое. Как будто кто-то рисовал углём и не стал растушёвывать.

— Вы будете рядом.

— В каком смысле?

— В прямом. Я инвестирую в ваш завод. Вы — мой партнёр. Мы работаем вместе. Каждый день. Пока долг не будет закрыт.

Алина моргнула.

— Это... всё?

— А вы ожидали чего-то другого?

Она ожидала. Конечно, ожидала. Слухи о Кершине ходили такие, что нормальный человек к нему бы не сунулся. Говорили — жёсткий. Говорили — манипулятор. Говорили — женщины от него уходят изменёнными, и не в лучшую сторону. Впрочем, это говорили те, кто сам к нему не ходил. А те, кто ходил, — молчали.

Молчали.

Это было хуже всего.

***

Первую неделю всё шло нормально. Ну, почти. Она приезжала к девяти в его офис на Пречистенке — старый особняк, перестроенный с хирургической аккуратностью, — и они разбирали документы. Кершин работал страшно; то есть — он работал так, что становилось страшно. Четырнадцать часов без перерыва, без жалоб, без единого признака усталости. Как машина. Нет — машины ломаются. Он не ломался.

А ещё он смотрел.

Не пялился — именно смотрел. Коротко, вскользь, но она каждый раз чувствовала этот взгляд затылком, кожей на шее, чем-то ниже рёбер. Он ничего не говорил. Ничего не делал. Просто — смотрел. И от этого внутри поднималось раздражение, смешанное с чем-то совершенно неуместным.

На пятый день она не выдержала.

— Зачем вам это?

Он поднял голову от ноутбука.

— Конкретнее.

— Зачем вам я? Здесь. Каждый день. У вас команда из тридцати человек. Юристы, аналитики, чёрт знает кто ещё. Зачем вам женщина с дипломом филолога, которая унаследовала завод по производству трансформаторов?

Он закрыл ноутбук. Медленно. С щелчком, от которого она вздрогнула (и разозлилась на себя за это).

— Потому что вы — не деньги, Алина. Деньги я и так верну. Деньги — это арифметика.

— А я?

— Вы — нет.

Тишина. Гулкая, как в пустой церкви. За окном каркнула ворона — или ей показалось.

***

К концу второй недели она поймала себя на том, что думает о нём дома. Не о деньгах. Не о заводе. О нём. О том, как он хмурится, когда читает, — одна вертикальная складка между бровей, глубокая, как шрам. О его руках — крупных, сухих, с длинными пальцами. О том, как он однажды тронул её за локоть, передавая папку, и она потом час чувствовала это место, будто ожог.

Это было неправильно. Она понимала — неправильно. Он — кредитор. Она — должник. Между ними — двести миллионов и контракт на сорока страницах.

Но.

Но когда он в среду вечером налил ей виски (она не просила; он не спрашивал; просто поставил стакан рядом с её рукой, и всё), и их пальцы соприкоснулись — она не отдёрнула руку. И он — тоже.

Секунда. Может, две. Может — вечность; кто считал.

— Вам нужно идти, — сказал он. Голос ровный, но в нём что-то дрогнуло. Как струна, которую задели случайно.

— Да.

Она не ушла.

***

В четверг он отменил все встречи. Без объяснений. Секретарша — женщина с лицом сфинкса и стажем в двадцать лет — посмотрела на Алину странно. Скорее — с чем-то вроде жалости. Или предупреждения.

Они сидели в его кабинете. Дождь стучал по стёклам — мелкий, настойчивый, как азбука Морзе. Кершин молчал. Она — тоже.

— Я должен вам кое-что сказать. О вашем отце.

Внутри что-то оборвалось. Как лифт, у которого лопнул трос.

— Он приходил ко мне. Три года назад. С тем же предложением. Завод, инвестиции, партнёрство.

— И?

— Я отказал.

Морозная тишина. Колючая.

— Почему вы мне не сказали?

— Потому что тогда вы бы спросили — почему я согласился сейчас.

Она посмотрела на него. Он — на неё. И в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание; или горло; или что-то ещё, чему она не знала названия.

— Почему? — почти шёпотом.

Он не ответил. Подошёл к окну, прижал ладонь к стеклу.

— Потому что три года назад я увидел вашу фотографию на его столе. И с тех пор я не мог.

— Не мог — что?

— Не мог перестать.

Она встала. Ноги ватные; всё внутри колотилось. Подошла. Встала за его спиной. Близко. Так близко, что чувствовала тепло.

Запретно. Опасно. Глупо. Двести миллионов. Контракт. Завод её мёртвого отца.

Она положила руку ему на плечо.

Он накрыл её руку своей.

Дождь стучал. Москва горела рыжим за стеклом. Где-то внизу, на Пречистенке, кто-то сигналил — длинно, зло, бессмысленно.

А они стояли.

И она не знала — падает она или взлетает. И — что хуже — ей было всё равно.