Приговор без суда: как Зощенко разгромили за рассказ про обезьяну

Смешно ли лишать писателя хлебной карточки за то, что обезьяна в его рассказе плюнула семечками не в ту сторону? Нет, конечно. А примерно так власть и обошлась с Михаилом Зощенко — по крайней мере, повод был не серьёзнее. Сегодня ему исполнилось бы 132 года. Дата некруглая, зато повод достойный: вспомнить писателя, которого боялись сильнее любого диссидента с подпольной типографией. Боялись — смеха.

Родился он 9 августа 1894 года в Петербурге, в семье небогатого художника-передвижника. Учился на юриста, но диплом так и не получил — началась война, и Зощенко ушёл добровольцем. Провоевал храбро — четыре боевых ордена, отравление газами, испорченное на всю жизнь сердце; про это он позже будет писать скупо, без пафоса, будто речь о поездке на дачу, а не о фронте под Сморгонью.

После революции начинается период, который сам Зощенко впоследствии превратит в анекдот. Сапожник. Актёр. Телефонист. Агент уголовного розыска. Инструктор по кролиководству и куроводству (да, было и такое). Плотник. Двенадцать профессий за несколько лет — не потому что искал себя, а потому что страна трещала по швам и работу приходилось хватать любую. Именно этот калейдоскоп чужих судеб, канцелярий, коммуналок и очередей и стал материалом для будущих рассказов.

В 1921-м он входит в группу «Серапионовы братья» — компанию молодых прозаиков, среди которых были Каверин, Тихонов, Федин. И почти сразу выстреливает — быстро, звонко, на всю страну.

Секрет успеха был простой и одновременно гениальный. Зощенко изобрёл рассказчика. Не персонажа даже — голос: полуграмотный совслужащий, мещанин, обыватель, который излагает бытовую катастрофу канцелярским новоязом пополам с уличным жаргоном. «Уважаемые граждане, оперу желаю осветить, а то нехорошо получается» — вот примерно так это звучит. Читатель смеётся над коряво построенной фразой — и через секунду понимает, что смеётся над собой. Над коммунальной кухней, где украли мыло. Над баней, где потерялись номерки. Над бюрократом, который отвечает на любую жалобу словом «нельзя».

Этот приём в филологии называют сказом. До Зощенко им баловались Лесков и ранний Гоголь. После Зощенко — им будут пользоваться десятки советских и постсоветских авторов, часто даже не подозревая, у кого списали интонацию.

К середине двадцатых он — один из самых читаемых писателей страны. Тиражи огромные, книги воруют из библиотек чаще, чем что-либо ещё (характерный факт эпохи — так проверяли реальную популярность). Параллельно выходит цикл «Сентиментальные повести» — вещь куда более горькая, чем ранние скетчи: там уже не смешно, там страшно, только тщательно замаскировано под смешное.

А в 1943 году он делает то, чего от юмориста никто не ждал. Пишет «Перед восходом солнца» — исповедальную книгу о собственной депрессии, о хронической тоске, преследовавшей его с юности, и о попытке вылечиться самоанализом, разбирая детские воспоминания одно за другим, как больной зуб. По сути — доморощенный психоанализ на фоне сталинской повседневности. Реакция была быстрой и предсказуемой: публикацию оборвали на середине, книгу назвали пасквилем.

Дальше — хуже. Гораздо хуже.

В 1946 году выходит постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» — документ, который сегодня разбирают в любом учебнике как образец идеологического погрома. Досталось Ахматовой. Но Зощенко разгромили едва ли не жёстче. Формальным поводом стал безобидный детский рассказ «Приключения обезьяны»: сбежавшая из зоопарка обезьяна бродит по городу и с недоумением наблюдает советский быт. Секретарь ЦК Жданов углядел в этом аллегорию — якобы обезьяна умнее и порядочнее людей вокруг. Зощенко назвали «пошляком и подонком литературы», исключили из Союза писателей, лишили продовольственных карточек.

Молчание.

Дальше — годы почти нищеты. Зарабатывал переводами (финского и украинского авторов — под чужим псевдонимом, разумеется), тачал сапоги на продажу. Друзья, приходя в гости, старались незаметно оставить деньги — сам он их бы не взял.

Умер он 22 июля 1958-го в Сестрорецке, немного не дожив до полной реабилитации в общественном сознании. На похороны власти запретили выделить место на «Литераторских мостках» в Ленинграде, где хоронили писателей, — якобы всё занято. Похоронили в Сестрорецке.

Тут можно было бы поставить точку и вздохнуть — мол, время всё расставило по местам. И отчасти да: сегодня Зощенко переиздают, изучают в школе, а Сергей Довлатов прямым текстом называл его своим главным литературным учителем — тем, у кого научился делать из короткой фразы оружие. Но есть в этой истории и другая мораль, куда менее уютная. Государство, оказывается, способно годами методично уничтожать человека не за призывы к свержению строя, не за шпионаж, а просто за то, что он умел смешно и точно описывать очередь в булочной. И этого государству хватило с лихвой.