Платонов: писатель, которого Сталин обозвал «сволочью» прямо на полях рукописи

1929 год. Сталин листает свежий номер журнала, доходит до рассказа «Усомнившийся Макар» — и на полях, там, где обычно ставят галочки, выводит одно слово. «Сволочь». Пять букв, размашисто. Автору рассказа — тридцать лет, он инженер-мелиоратор, строит дамбы и осушает болота где-то в Тамбовской губернии. Через пару лет этот же человек напишет два романа, которые советская власть не решится опубликовать шестьдесят лет. Сегодня Андрею Платоновичу Платонову исполнилось бы 127.

Странная судьба для писателя. Впрочем, «странная» — слишком мягкое слово.

Начнём с того, что Платонов вообще не собирался быть литератором в привычном смысле. Родился в Воронеже, в семье слесаря, детей в доме — одиннадцать штук, он старший, кормилец с двенадцати лет. Никакой дворянской усадьбы, никаких гувернанток с французским. Он выучился на инженера и потом реально — не для красного словца — строил плотины, электростанции, осушал заболоченные земли. Писал по ночам, между сменами. И вот из-под пера этого технаря, а не кабинетного эстета, вышла проза, от которой у филологов до сих пор кружится голова.

Возьмём «Чевенгур». Написан в 1928-м, история про городок, где горстка большевиков решает построить коммунизм досрочно — не постепенно, через пятилетки, а прямо сейчас, силой воли и расстрелов. Итог немного предсказуем: город медленно превращается в пустошь, люди — в тени самих себя. В СССР роман целиком напечатали только в 1988-м. Шестьдесят лет пролежал в столе, пока за границей его уже читали на нескольких языках.

«Котлован» — вот тут вообще без обезболивающего. Рабочие роют огромную яму под фундамент дома счастья для пролетариата — общего дома, куда потом переселится всё человечество. Роют, роют. Яма растёт. А в финале в неё же и кладут мёртвого ребёнка. Метафора настолько прямая, что бьёт под дых: котлован для счастья оборачивается могилой. Написано в 1930-м, в разгар коллективизации; официально в СССР опубликовано лишь в 1987-м. Автор до этого дня не дожил тридцать шесть лет.

Язык у Платонова отдельная история. Это не изящная проза, не отточенный слог — скорее корявый, будто нарочно сломанный гибрид канцелярита и крестьянской речи. Люди у него «думают вслух своим телом», предметы «нуждаются в жизни». Читаешь — и спотыкаешься на каждой фразе, а бросить не можешь. Кто-то называл это косноязычием. Бродский — гением. Оба, наверное, правы.

Теперь личное. Сын Платон, названный в честь отца — привет тавтологии — в пятнадцать лет угодил в лагерь по доносу за «антисоветские разговоры». Год 1938-й, объяснять не нужно, что это значило. Платонов дёргал все возможные ниточки, писал письма, просил заступничества у Шолохова и Фадеева. Сына вытащили — через два года, уже больного туберкулёзом. Отец выхаживал его сам, дни и ночи. Заразился. Сын всё равно умер в 1943-м. Платонов протянул ещё восемь лет и в 1951-м умер от той же болезни — той самой, которую подхватил у постели собственного ребёнка.

После разгромной критики его перестали печатать. Совсем. И вот писатель, чей роман через сорок лет назовут одной из вершин русской прозы XX века, устраивается дворником в Литературный институт имени Горького. Подметает двор, пока студенты внутри тайком передают друг другу списки его же запрещённых текстов. Абсурднее сюжета не придумал бы и сам Платонов.

Есть у него ещё повесть «Джан» — про маленький кочевой народ в Средней Азии, про любовь и сострадание к самым потерянным людям на земле. Тон здесь мягче, почти нежный. Полностью, без цензурных купюр, её тоже напечатали далеко не сразу.

Признание пришло с чудовищным опозданием — уже в перестройку, когда «Чевенгур» и «Котлован» наконец вышли официально. Тогда его поставили в один ряд с Булгаковым, заговорили о родстве с Кафкой и Беккетом — с той разницей, что абсурд у Платонова не выдуман, а списан с натуры, из окна барака и с края котлована.

Вот и вся ирония. Сталин написал на полях «сволочь» и, кажется, был по-своему прав насчёт одного: этот текст действительно был по системе — просто не так, как думал вождь. Не разоблачением, не памфлетом. Он был тем, что честно рыл яму рядом с той, что рыла страна, — и первым увидел, что на дне.