Песнь моря: Неизвестная глава «Человека-амфибии»

Ихтиандр соскользнул со скалы в воду — привычная прохлада обняла тело, и жабры, расправившись, заработали ровно и глубоко, как кузнечные мехи. Небо, усыпанное звёздами, которое он только что созерцал, превратилось в зыбкое серебряное зеркало над головой. Он любил смотреть на звёзды сквозь воду — они дрожали, расплывались, казались живыми.

Он плыл на юг. Так велел ему отец — плыть к Огненной Земле, к холодным водам, где течения несут планктон и где его никто не будет искать. Но Ихтиандр не торопился. Куда ему было спешить? Весь океан принадлежал ему, и он принадлежал океану.

Третьи сутки он двигался вдоль побережья, держась на глубине двадцати-тридцати метров. Днём он спускался глубже, туда, где солнечный свет превращался в густой зеленоватый сумрак, и плыл среди скал, обросших водорослями. Ночью поднимался к поверхности. Он привык спать в расщелинах подводных скал, как спят рыбы-попугаи, — найдя удобную нишу, упирался спиной в камень и закрывал глаза. Сон его был чуток: малейшее изменение течения, чужое движение воды — и он просыпался мгновенно, готовый к бегству.

На четвёртый день он встретил стаю дельфинов. Их было около двадцати — серые, гладкие тела мелькали в толще воды, как торпеды. Ихтиандр замер, прижавшись к подводной скале, но дельфины уже заметили его. Два крупных самца отделились от стаи и подплыли ближе, разглядывая его с явным любопытством. Один из них издал серию щелчков — Ихтиандр почувствовал их всем телом, как лёгкую вибрацию. Он протянул руку, и дельфин, помедлив секунду, ткнулся носом в его ладонь.

«Ты не боишься меня, — подумал Ихтиандр. — Ты не знаешь, что я — чудовище. Морской дьявол. Для тебя я просто странное существо, которое плавает не так, как рыба, и не так, как ты».

Дельфины сопровождали его весь день. Они играли вокруг него, ныряли под ним, выпрыгивали из воды в искрящихся фонтанах брызг. К вечеру стая ушла на запад, в открытый океан, и Ихтиандр снова остался один.

Одиночество. Он привык к нему давно — ещё в доме отца, в Буэнос-Айресе, когда часами сидел в бассейне, глядя в потолок оранжереи. Но тогда он знал, что наверху есть отец, есть Кристо, есть Зурита — пусть злой и жадный, но живой человек, с которым можно было столкнуться на рынке, услышать голос, уловить запах табака. Теперь же вокруг были только рыбы, медузы, моллюски — существа прекрасные, но безмолвные.

Иногда по ночам, когда он поднимался к поверхности и лежал на спине, покачиваясь на волнах, он думал о Гуттиэре. Он представлял её лицо — тёмные глаза, в которых отражалось солнце, маленькие руки, которыми она цеплялась за борт лодки, когда он впервые подплыл к ней. Она кричала тогда от страха. А потом — потом она смотрела на него так, как не смотрел никто и никогда.

«Она замужем за Ольсеном, — говорил он себе. — Ольсен — хороший человек. Он будет заботиться о ней. У них будет дом на берегу, дети, обычная человеческая жизнь. Всё то, чего я не могу ей дать».

Он нырнул — глубоко, до самого дна, туда, где давление сжимало грудную клетку и где в вечной темноте светились фосфоресцирующие организмы, как звёзды перевёрнутого неба. Там, на дне, мысли о Гуттиэре становились тише, растворялись в солёной воде, как чернила.

На исходе второй недели Ихтиандр достиг Патагонского шельфа. Вода здесь была холоднее — течение Фолклендов несло ледяные потоки с юга. Тело его, привыкшее к тёплым водам Ла-Платы, протестовало, и ему приходилось двигаться быстрее, чтобы согреться. Зато жизни здесь было несравнимо больше: огромные косяки анчоусов проносились мимо серебряными лентами; морские львы лениво покачивались на поверхности; пингвины — смешные, неуклюжие на суше — под водой превращались в стремительных охотников.

Однажды утром, обогнув скалистый мыс, Ихтиандр увидел нечто, заставившее его остановиться. На мелководье, среди бурых водорослей, стояла лодка с прозрачным дном. В лодке сидел старик — смуглый, сухой, с лицом, иссечённым морщинами, как кора старого дерева. Он смотрел в воду через стеклянное дно и что-то бормотал.

Ихтиандр замер в зарослях ламинарии. Он привык прятаться от людей — любой контакт был опасен. Но старик был один, и что-то в его лице — спокойное, сосредоточенное выражение человека, привыкшего к морю, — притягивало.

Старик опустил за борт плетёную корзину на верёвке. Корзина медленно пошла ко дну. Ихтиандр увидел, что в ней лежала еда — рыба, лепёшка, кусок вяленого мяса.

«Зачем он бросает еду в воду?» — удивился Ихтиандр.

Старик между тем выпрямился и заговорил. Голос его, искажённый водой, доходил до Ихтиандра глухо, как сквозь стену:

— Hijo del mar... Я знаю, что ты здесь. Я вижу тень в водорослях. Не бойся. Я — Рамон. Рыбаки называют меня Рамон-Безумный, потому что я кормлю море. Но я не безумен. Я знаю, кто ты.

Ихтиандр не двигался. Сердце его — человеческое сердце, не умевшее быть таким же спокойным, как рыбье, — заколотилось.

— Мой внук видел тебя три дня назад, — продолжал старик. — У мыса Дос-Баиас. Он ныряльщик, он ходит за морскими ежами. Он сказал: «Дед, там в воде — человек. Но он дышит под водой, как рыба». Я не удивился. Я слышал о тебе. Весь берег слышал. Морской дьявол — так говорят в Буэнос-Айресе. Но ты не дьявол. Ты — hijo del mar. Дитя моря.

Старик помолчал, глядя в прозрачную воду.

— Я оставлю еду. Бери, если хочешь. Я буду приходить сюда каждое утро.

Он развернул лодку и медленно погрёб к берегу. Ихтиандр долго смотрел ему вслед. Потом подплыл к корзине, взял лепёшку и откусил. Хлеб — давно забытый вкус — показался ему слаще любого моллюска.

Он стал приплывать к мысу каждое утро. Старик был точен — его лодка появлялась с рассветом, когда солнце ещё только окрашивало восточный край неба в розовый цвет. Сначала Ихтиандр не показывался, только забирал корзину с едой. Потом, на пятый день, он осмелился высунуть голову из воды.

— А, — сказал старик спокойно, как будто каждый день разговаривал с людьми, выныривающими из моря. — Ты голоден?

Ихтиандр кивнул. Голос его — давно не звучавший — был хриплым:

— Спасибо... спасибо за хлеб.

— Хлеб — это ерунда, — сказал Рамон. — Хлеб есть у всех. А вот одиночество — это голод, который хлебом не утолишь.

Ихтиандр молчал. Ветер нёс с берега запах земли — сухой травы, дыма, навоза. Запахи суши, запахи человеческой жизни, к которой он больше не принадлежал.

— Расскажи мне, — попросил старик, — что ты видишь там, на дне? Я всю жизнь смотрю на море сверху. Расскажи, каково оно изнутри.

И Ихтиандр рассказал. Слова шли медленно, неуклюже — он отвык говорить. Но постепенно речь его потекла свободнее, и он заговорил о подводных лесах из ламинарий, где свет проходит сквозь бурые листья, как через витражи; о глубоководных рыбах, несущих собственный свет во тьме; о течениях, которые можно чувствовать кожей, как слепой чувствует ветер; о китовых песнях, звучащих на сотни миль в толще воды — низких, протяжных, полных такой тоски, что хотелось плакать, хотя под водой слёзы невозможны.

Старик слушал, не перебивая. Глаза его блестели.

— Ты — самый счастливый человек на свете, — сказал он наконец. — И самый несчастный. Ты видишь то, чего не видит никто. Но рассказать тебе некому.

— Теперь есть кому, — ответил Ихтиандр.

Рамон улыбнулся. Улыбка расколола его морщинистое лицо, как трещина раскалывает сухую землю.

— Приплывай завтра, hijo. Я принесу бумагу и карандаш. Будешь рисовать мне то, что видишь. А я буду рассказывать тебе о том, что наверху. Договорились?

— Договорились, — сказал Ихтиандр.

Он нырнул обратно, и холодная вода сомкнулась над его головой привычным, надёжным коконом. Но впервые за много недель внутри него, где-то между человеческим сердцем и рыбьими жабрами, затеплилось что-то, чему он не сразу нашёл название.

Надежда. Маленькая, осторожная, как морской конёк, выглядывающий из-за коралла.

Он плыл к своему ночному убежищу среди скал, и море пело ему — низко, утробно, на языке, который понимал только он. Но теперь эта песня не казалась ему такой одинокой.