Пересчет по старшинству

Нина Аркадьевна свела дебет с кредитом в двадцать три пятнадцать вечера, и в этот самый момент из недр серванта, доставшегося от бабушки вместе с квартирой на улице Софьи Перовской, раздался кашель.

Сухой, стариковский, недовольный кашель.

В квартире, кроме Нины и кота Борщика, никого не было. Борщик кашлять не умел — он умел смотреть с укоризной и ронять со стола ручки, но кашель был не по его части.

— Кто здесь? — спросила Нина голосом, каким разговаривала с налоговой. То есть спокойным, но подразумевающим неприятности для собеседника.

Сервант скрипнул. Дверца — та самая, что двадцать лет заедала и никакое масло не помогало — открылась сама. И оттуда, отряхивая с плеч пыль и что-то бормоча про «совсем хозяйку избаловали», выбрался мужичок.

Маленький. С Ниной по пояс. В жилетке, при бороде, с бухгалтерскими нарукавниками — вот что добило Нину окончательно. Настоящие сатиновые нарукавники, как у ее первого начальника в девяносто седьмом.

— Пасюк, — представился мужичок и поклонился. — Домовой этого дома. Точнее, счетовод.

Борщик из-под стола зашипел, но как-то без энтузиазма. Скорее для порядка.

— Тверь, — сказала Нина зачем-то. — Это Тверь. Двадцать первый век. Домовых не бывает.

— А недоимки бывают? — Пасюк вскарабкался на табурет напротив, деловито разложил перед собой свиток. Свиток был длинный, пожелтевший, и от него пахло воском и мышами. — Потому что за вашим родом, Нина Аркадьевна, недоимка. Триста лет копится.

Вот тут Нина села. Она была бухгалтером двадцать восемь лет. Слово «недоимка» действовало на нее сильнее любой мистики.

— Какая еще недоимка.

— По уговору. — Пасюк ткнул кривым пальцем в свиток. — Дом-то не простой. Пращур ваш, Аким, в тыща семьсот таком-то заключил договор: домовой хранит очаг и достаток, а хозяева за то — молоко в блюдце по пятницам да уважение. Уважение — это отдельная статья, я потом объясню.

— И?

— И семьдесят лет никто молока не ставил. Ни капли. — Пасюк сказал это так горько, что Борщик, предатель, вылез и потерся о его валенок. — Бабушка ваша под конец забывать стала, а вы, простите за прямоту, и не знали. Проценты набежали. По уговору я обязан взыскать.

— Чем взыскать? — Нина уже листала свиток. Профессиональная привычка: любой документ сначала прочитать, потом паниковать. — Тут же... погодите. Это не проценты. Это пеня. И начислена неправильно.

Пасюк замер.

— Как это неправильно?

— А вот так. — Нина придвинула лампу. Достала из кармана халата очки — те, что для мелкого шрифта. — По вашему же уговору пеня начисляется «за дни, когда дым из трубы шел, а молока не было». Так?

— Так, — осторожно сказал домовой.

— А в этом доме печь заложили кирпичом в шестьдесят восьмом году. Центральное отопление провели. Дыма из трубы нет пятьдесят восемь лет. — Нина постучала карандашом по свитку. — Значит, за пятьдесят восемь лет пеня начисляться не могла. Условие не выполнялось. Пересчитываем.

В комнате стало очень тихо. Борщик перестал вылизываться и уставился на обоих круглыми желтыми глазами.

— Это... — Пасюк моргнул. — Это крючкотворство.

— Это бухгалтерия, — с достоинством ответила Нина. — Дальше. Молоко вы требуете по пятницам. А в уговоре сказано «по седмицам». Седмица — это неделя, любой день. Значит, молоко можно было ставить в любой день недели, и часть его наверняка ставилась — просто не по пятницам. Докажите, что все семьдесят лет не было ни одного блюдца. Актов сверки у вас нет?

Актов сверки у Пасюка не было. По лицу его было видно, что за триста лет ему такого не устраивал никто.

Он долго молчал. Потом свернул свиток. Медленно.

— А вы... хороши, — сказал он с неожиданным уважением. И нарукавники его при этих словах будто засветились изнутри — тускло, тепло, как настольная лампа. — Двести лет я эти долги взыскивал, и все только плакали да откупались. А вы — пересчитали.

— Работа такая, — Нина сняла очки. Устала она вдруг страшно, будто не спор с домовым выиграла, а годовой отчет сдала. — Слушайте, Пасюк. Долг я, конечно, признаю. Частично. Молоко буду ставить — по седмицам, как в уговоре. И уважение — тоже, если объясните, что за статья.

Пасюк спрыгнул с табурета. Подошел к серванту, но заходить не стал — обернулся.

— Уважение — это когда со мной советуются, — сказал он тихо. — Про дом. Про род. Про деньги. Триста лет со мной никто не советовался, Нина Аркадьевна. А ведь я, между прочим, помню, куда пращур ваш Аким золото спрятал, когда от чумы бежал. И оно там до сих пор.

Он подмигнул. И полез обратно в сервант.

— Стоп, — сказала Нина. — Какое золото. Пасюк. ПАСЮК.

Дверца закрылась. Заедавшая двадцать лет дверца — на этот раз мягко, без скрипа.

Борщик запрыгнул на стол, прошелся по свежему балансу и сел прямо на графу «итого». Смотрел на Нину так, будто все знал заранее и очень собой доволен.

Нина посмотрела на часы. Двадцать три сорок. Завтра — в контору, к восьми, годовой отчет горит.

Она встала. Налила в блюдце молока. Поставила у серванта.

— Это в счет седмицы, — сказала она в закрытую дверцу. — И про золото мы еще поговорим. Утром. С актом сверки.

Из серванта, довольно и сыто, донеслось: «Умница».