Печатник, который изобрёл роман: как Ричардсон довёл Европу до слёз и нервного срыва

Некий английский печатник в 1740 году случайно совершил литературную диверсию. Ему просто заказали сборник образцовых писем — как писать любовные записки, как просить денег у скупого дядюшки, как отказать нахальному ухажёру. А он возьми да и напиши роман. Тот самый, из-за которого Европа потом рыдала, спорила и — да, покупала веера с портретом главной героини.

337 лет назад, 19 августа 1689 года, в Дербишире родился Сэмюэл Ричардсон — человек, которого сегодня называют отцом психологического романа. При жизни его называли скучным моралистом. Оба правы, как ни странно.

Университета у него не было. Вообще.

В тринадцать лет он писал любовные письма за соседских девушек — те диктовали чувства, он подбирал слова. В семнадцать пошёл в подмастерья к печатнику. Работал как проклятый, выбился в мастера, женился на дочери хозяина — классика жанра, ничего не попишешь. К сорока годам держал одну из самых успешных типографий Лондона, печатал документы для парламента и явно не планировал становиться автором бестселлеров.

Всё изменилось из-за заказа на сборник писем-образцов. Ричардсон, сочиняя примеры «как служанке отвадить назойливого хозяина», вдруг понял, что у него получается история. Так родилась «Памела, или Вознаграждённая добродетель» (1740) — роман о служанке, которая отбивается от домогательств хозяина методично, письмо за письмом, пока тот не сдаётся и не женится на ней. Книгу раскупали как горячие пирожки. По Лондону продавали веера с картинками из романа, куклы, гравюры — Памела-мерч, если называть вещи своими именами.

Но не все рыдали от умиления. Генри Филдинг прочитал роман — и взбесился. В его глазах история выглядела иначе: расчётливая девица методично шантажирует богатого хозяина собственной невинностью, пока не выбивает себе выгодный брак. Филдинг написал едкую пародию «Шамела», где героиня откровенно призналась: добродетель — это просто хорошая цена. Смешно, что оба по-своему правы. Вопрос лишь в том, где заканчивается мораль и начинается расчёт.

Если «Памела» — история со счастливым концом, то «Кларисса» (1748) — примерно противоположное. Это, на минуточку, один из самых длинных романов на английском языке — около миллиона слов, семь толстых томов. Юную героиню обманом увозит из дома негодяй Ловлас, насилует её, а дальше... дальше она медленно умирает от горя и стыда, страница за страницей, письмо за письмом. Читатели умоляли Ричардсона переписать финал. Слёзно писали ему письма с просьбой пощадить бедную Клариссу. Он отказался. Наотрез.

Упрямый был человек.

Дени Дидро, прочитав «Клариссу», разразился восторженным панегириком — сравнил Ричардсона с Гомером и Моисеем, ни много ни мало. Жан-Жак Руссо вдохновился формой писем для своей «Юлии, или Новой Элоизы». Во Франции роман довёл читающую публику до состояния, которое сегодня назвали бы коллективным нервным срывом — люди рыдали навзрыд над судьбой вымышленной девушки. Кто-то скажет: смешно. А по-моему — довольно точный показатель того, насколько мощным оружием оказалась психологическая проза в руках печатника без диплома.

Собственно, в этом и фокус. Ричардсон изобрёл технику «письма в моменте» — герой описывает чувства не задним числом, оглядываясь, а прямо сейчас, дрожащей рукой, пока событие ещё разворачивается за окном. До него так никто не писал. После него — почти все. Джейн Остин выросла на его романах. Сёстры Бронте — тоже. Даже традиция русского эпистолярного романа, включая «Бедных людей» Достоевского, тянется корнями туда же, к дербиширскому печатнику.

При этом сам Ричардсон в жизни был довольно нервным и тревожным человеком — почти не выезжал из Лондона, страдал от бессонницы, окружил себя кружком восторженных читательниц, которым читал главы вслух и требовал одобрения. Критику он переносил плохо: переиздавая «Памелу», раз за разом вычёркивал двусмысленные места, добавлял пояснения — лишь бы никто больше не заподозрил его героиню в расчётливости. Тщеславие? Пожалуй. Но и забота о репутации — тоже, ведь для торговца бумагой репутация была буквально капиталом.

Спорить о том, феминистка Памела или мастерица эмоционального шантажа, можно бесконечно — и, что забавно, спорят до сих пор, спустя почти три века. Но одно бесспорно: тот самый печатник, который просто хотел заработать на сборнике писем-образцов, случайно придумал, как заставить читателя плакать над судьбой человека, которого не существует. До него так не умел никто. 337 лет — солидный возраст для идеи, которая до сих пор работает в каждом романе, где герой ведёт дневник, пишет письма или просто разговаривает сам с собой на бумаге.