Она писала о любви так, что хотелось выть: 30 лет без Маргерит Дюрас

Март девяносто шестого. Париж. На бульваре Сен-Жермен в одной из квартир женщина перестала дышать — той самой, о которой люди говорили поочередно то как о гении, то как о безумной алкоголичке, то вообще не знали, что сказать. Восемьдесят один год. Семьдесят книг (примерно). Может, больше. Может, меньше — какая разница, она сама наверняка не считала.

Маргерит Дюрас.

Тридцать лет. Это срок, при котором становится видно: либо писатель остаётся в литературе, либо его вежливо упаковывают в «школьную программу» и забывают. С Дюрас получилось странное — ни то ни другое вовсе. Осталась. И продолжает раздражать. А если что-то раздражает, значит, оно живо ещё. Мёртвых писателей не раздражают — на них просто билеты экзаменационные готовят.

Так вот, неудобный факт (и тут уж не миновать). «Любовник». Роман, за который в восемьдесят четвёртом году дали Гонкуровскую премию. Это история: девочке пятнадцать, мужчине намного больше, он богатый, он китаец, место действия — колониальный Индокитай. И написала Дюрас это про саму себя, полуавтобиографично, со всеми такими деталями, которые в нынешний век невыносимой бдительности вызывают... ну, скажем, смешанные чувства. Именно в этом неудобстве — суть целая.

Вот поэтому «Любовника» невозможно просто забыть. Потому что там — ничего, что могло бы утешить. Ни счастливого конца. Ни морали. Ни даже имён у главных персонажей. Девочка. Просто мужчина. Меконг, воздух влажный, рикши, деньги, которые всегда рядом с желанием, как тень. Дюрас пишет так, словно между словами дышит, и ты, читая, дышишь медленнее, осторожнее, почти боишься вздохнуть.

Пауза.

Вот это у неё главное оружие. В «Хиросима, моя любовь» — сценарий для фильма Алена Рене (девятьсот пятьдесят девятый год) — есть вот такой диалог, знаменитый: «Ты ничего не видел в Хиросиме. Ничего». И ответ: «Я видела всё. Всё». Это не спор, понимаешь? Два человека разговаривают о том, почему разговаривать нельзя. О том, как травма не передаётся словами, как любовь не передаётся, как ничего, собственно, не передаётся, и мы всё равно пытаемся. Написано в пятьдесят девятом, работает в двадцать шестом ровно так же хорошо.

«Модерато кантабиле».

Отдельная штука. Восемьдесят страниц. Мужчина и женщина встречаются в кафе восемь раз. Вино. Разговоры, которые ни о чём — или обо всём сразу, кто разберёт. На фоне убийство какое-то, которое они оба не могут отпустить, хотя почему — непонятно. Что происходит в книге? Ничего. И одновременно — всё. Чего хотят друг от друга эти двое? Непонятно, но ты сидишь и читаешь, и вдруг понимаешь: вот, вот именно так это работает. Не можешь ты объяснить, чего хочешь, но каждая строка — как будто про тебя.

Дюрас — это писатель молчания. Не того, что происходит на странице, а того, что никто не говорит вслух. Пустоты. Пауза посредине. Начало семидесятых — снимает фильм, «Женщина с Ганга». Голоса за кадром о персонажах, которых почти не видно. Критики закатывали глаза (и пальцем у виска, понятно). Потом это назвали «радикальным кинематографом», и вот уже гений. С ней так постоянно — сначала в сумасшедшем доме, потом в музее.

Что с ней вообще не так?

Всё. Абсолютно всё — и это красиво, если честно. Пила, да. Серьёзно пила, и писала про это без всякого романтического тумана, без блеска. В «C'est tout», продиктованной перед смертью, почти никаких связных фраз — обрывки, куски, как если б сознание форму уже не держало, и она не пыталась его удержать. Эксперимент гениальный, объявили критики. Может быть. Может, просто честный. Каждый решает сам.

Личная жизнь тоже была что надо. Яна Андреа, моложе её чуть ли не на сорок лет. Ухаживал за ней, жил, терпел её, потом книгу написал про всё это — «M.D.». Такого там было, что сама Дюрас, наверное, предпочла б не читать. Хотя её было видно — она смотрела на неудобное прямо в лицо, не отворачиваясь.

Тридцать лет спустя — читают её везде, медленнее, чем раньше, но читают. «Любовника» переиздают. «Хиросима, моя любовь» в списках великих сценариев рядом с Феллини, с Бергманом. А «Модерато кантабиле» иногда берут люди, ничего про неё не знающие, просто потому что под рукой оказалась, — и потом не понимают, что им случилось. Восемьдесят страниц за два часа. Книга кончилась. Но что-то не кончилось, понимаешь.

Этого не умеет большинство современной прозы — даже хорошей. Оставлять послевкусие не от сюжета, не от финального твиста, а от чего-то, что сидит в промежутках между словами и живёт там, когда ты уже закрыл книгу и встал ставить чайник.

Тридцать лет мёртва. А тишина, которую она писала, — нет.