Он предсказал нацизм за три года до Гитлера — почему Томаса Манна боялись больше, чем читали

71 год назад, 12 августа 1955 года, в цюрихской клинике умер человек, которого немцы одновременно обожали и терпеть не могли. Нобелевский лауреат. Автор, чьи книги жгли на площадях. Гражданин, которого лишили гражданства собственные соотечественники — просто взяли и вычеркнули.

Действительно ли писатель? Скорее — диагност целой цивилизации, ставивший диагнозы точнее любого врача.

Начнём с простого. Томас Манн родился в Любеке в 1875 году, в семье богатых торговцев зерном — и первую же книгу написал про них. «Будденброки» (1901) — роман о трёх поколениях одной семьи, медленно, но верно катящейся к упадку. Дед крепкий, отец нервный, сын — уже вообще не жилец. Манну было двадцать пять. Двадцать пять! За этот роман ему потом дали Нобелевку — почти через тридцать лет, в 1929-м, когда он уже не то что не нуждался в подтверждении гения, а откровенно устал от собственной репутации.

Дальше — хуже. Точнее, лучше, но страшнее. «Смерть в Венеции» (1912) — история стареющего писателя Ашенбаха, который приезжает в Венецию отдохнуть от самого себя и влюбляется в четырнадцатилетнего польского мальчика. Город при этом медленно загнивает от холеры, власти скрывают эпидемию ради туристического сезона (узнаёте почерк? привет, 2020 год), а Ашенбах красится, молодится и в итоге умирает на пляже, глядя на объект своей одержимости. Манн писал про красоту, которая пожирает изнутри. Тонко, мерзко, гениально — всё сразу.

Приют скорби, кашель, термометры подмышкой. Так выглядит завязка «Волшебной горы» (1924) — главного романа Манна, где молодой инженер Ганс Касторп приезжает в швейцарский санаторий навестить кузена на три недели. Остаётся на семь лет. Время там течёт иначе; болезнь становится образом жизни, а сам санаторий — моделью предвоенной Европы, которая тоже задержалась в уютной палате с видом на Альпы, пока внизу, в долине, копилось будущее убийство целого поколения.

И вот тут интересно. В 1930 году, за три года до прихода Гитлера к власти, Манн публикует новеллу «Марио и волшебник» — про гипнотизёра-шарлатана, который на курортной сцене подчиняет себе целый зал итальянских обывателей. Люди хлопают, смеются, слушаются команд — а потом один из загипнотизированных, официант Марио, в последний момент выхватывает револьвер. Манн не называл имён. Не нужно было. Через три года подобное представление начнётся уже без сцены — на площадях, с флагами.

За такую прозорливость по головке не гладят. В 1933-м, пока Манн читал лекции за границей, к власти пришли нацисты. Возвращаться домой стало равносильно самоубийству — и он просто не вернулся. Ни разу. В 1936 году Германия официально лишила его гражданства; университет в Бонне отозвал почётную докторскую степень. Манн в ответ написал декану письмо — ледяное, вежливое, убийственное, — где объяснял, что писатель без немецкого языка не может быть врагом Германии, а вот режим, торгующий смертью, врагом быть вполне способен.

Из Швейцарии — в Америку. Принстон, потом Калифорния, дом по соседству с другими беглецами от Гитлера — Шёнбергом, Фейхтвангером, половиной берлинской богемы в изгнании. Всю войну Манн записывал для Би-би-си радиообращения «Deutsche Hörer!» — «Слушайте, немцы!» — которые нелегально ловили в самой Германии, рискуя за это если не жизнью, то свободой точно.

Сгорело. Ладно, не буквально — но ощущение примерно такое. После войны Манн написал «Доктора Фаустуса» — роман про композитора, который заключает сделку с дьяволом ради гениальности, а расплачивается за это безумием. Читать как аллегорию Германии, продавшей душу за иллюзию величия, совершенно необязательно — но не читать так тоже трудно.

Личная жизнь у Манна была отдельным романом, который он сам никогда не опубликовал бы при жизни. Дневники, вскрытые после смерти, показали то, о чём немецкая публика догадывалась, но предпочитала не замечать: подавленное влечение к мужчинам, тлевшее под маской респектабельного бюргера с женой и шестью детьми. Дети, кстати, тоже вышли непростые — Клаус Манн писал романы о разложении артистической элиты при нацизме («Мефисто» — прямой донос на карьериста, продавшего сцену режиму), Эрика была актрисой и журналисткой, Голо стал историком. Семейный ужин у Маннов, надо думать, скучным не бывал никогда.

Зачем сегодня перечитывать человека, умершего 71 год назад в чужой стране, куда его выгнала родина? Потому что санаторий никуда не делся. Просто он теперь называется иначе — соцсети, бесконечный отпуск в четырёх стенах, время, растянутое в кашу привычным скроллингом, пока где-то внизу, в долине, снова что-то копится. Потому что гипнотизёр со сцены «Марио и волшебника» научился обходиться без сцены вообще. И потому что Ашенбах на том пляже — это каждый, кто выбрал красивую иллюзию вместо неприятной правды, только красится теперь не гримом, а фильтрами.

Манн не давал утешительных ответов. Он просто показывал диагноз с холодной точностью врача, который знает: пациент не выздоровеет, если продолжит убеждать себя, что здоров.