О последнем человеке и его лайках

Я видел его. Последнего человека.

Он не пришел ко мне на вершину горы — ему было лень; да и связь наверху дурная. Он сидел внизу, в долине, освещенный холодным голубоватым сиянием маленькой светящейся таблички, и большим пальцем гладил ее, гладил без устали, будто это была любимая женщина — или, вернее, будто женщины у него давно уже не осталось, а палец остался.

«Мы придумали счастье», — сказал последний человек и моргнул. И поставил самому себе палец вверх.

Слушайте меня, вы, еще способные слушать.

Было время, когда человек жаждал признания и добывал его кровью. Он совершал деяние — и мир либо венчал его, либо распинал; и то и другое было честью, ибо и то и другое стоило дорого. Признание было горой, на которую всходили немногие, и воздух там был разрежен, и не всякое легкое его выдерживало.

Теперь — гору срыли. Из горы сделали ровную площадь, и на площади раздают признание даром, горстями, как раздают нищим мелкую монету, чтобы те не голосили.

Лайк. Вот новое имя милостыни, которую человек подает человеку, чтобы тот, в свою очередь, подал ему.

О, это тончайшая механика! Прежде мораль рабов говорила: «Будь кроток, и воздастся тебе на небесах». Дельно, но медленно — небеса далеко, и расписка выдавалась только после смерти. А ныне воздается тотчас. Ты кроток, ты мил, ты показал тарелку своего ужина — и вот уже сыплется тебе манна: единица, еще единица, красное сердечко, поднятый палец. Рай спустили с небес и раздробили на пиксели. Причастие — по требованию. Спасение — в реальном времени.

И назвали это связью. Связью!

Вы соединены, говорят они, как никогда прежде. Тысяча друзей. Десять тысяч. Всякий доступен всякому, и одиночество будто бы упразднено декретом.

А я говорю вам: еще никогда человек не был так одинок, как в этой толпе поднятых пальцев. Ибо друг — это тот, кто скажет тебе твою жестокую правду в лицо и не отвернется. А эти? Эти отвернутся при первом же неверном слове — отпишутся, как отряхивают пыль. Их любовь дешева, потому и обильна. За дешевую любовь не благодарят — ею объедаются, как объедаются сладким, до тошноты, до пустоты в утробе.

Смотрите, как он живет, последний человек.

Он просыпается и первым делом тянется не к любимой, не к окну, за которым восходит солнце, — к табличке. Он спрашивает ее: «Любят ли меня, пока я спал?» И она отвечает ему числом. И по числу этому он узнает, хорош ли был минувший день, — задним числом, ибо сам, из себя, он этого узнать уже не умеет.

Он разучился быть один. А кто не умеет быть один — тот не умеет быть никем.

Он разучился скучать. А ведь скука, эта серая наседка, высиживала все великие яйца — и подвиг, и стих, и молитву, и безумие. Теперь наседку прогнали. Едва повеет скукой — палец сам ползет к табличке, и ее тут же кормят чужой суетой, до отвала, лишь бы не проснулась внутри та страшная тишина, в которой человек слышит собственную бездну.

«Что такое звезда? Что такое тоска? Что такое творить?» — так вопрошал я некогда о последнем человеке. Ныне он и вопрошать перестал. Он листает. Он листает вниз, вниз, вниз — большим пальцем, тем самым, которым Рим когда-то дарил жизнь или отнимал ее на арене. Палец остался. Арены не осталось. Осталось скольжение.

И это скольжение он зовет свободой.

Я же говорю вам о канатоходце, что идет над бездной. Он еще есть — тот, кто творит из себя, а не из чужих пальцев; кто способен вынести презрение толпы и не сверять по ней свое сердце. Он идет по канату, и снизу над ним смеется площадь, и никто не поднимет за него палец вверх — ибо канат натянут высоко, а высокого площадь не видит и видеть не хочет.

Пусть смеются.

Сверхчеловек — это тот, кто выключит табличку и не умрет от одиночества. Кто спросит себя однажды в упор: «А если бы никто, никогда, ни единая душа не узнала о том, что ты сделал, — сделал бы ты это?» И если он ответит «да» — он спасен. И если «нет» — он раб, и цепь его легкая, тонкая, светящаяся, и на ней красное сердечко вместо замка.

Так говорил я. А внизу, в долине, последний человек дочитал мои слова, помедлил секунду — и поставил палец вверх.

И пошел дальше листать.