Новоселье на сваях

Наушники я не снял, когда провалился в сон.

Крутилась старая оцифровка — шипящая, с потрескиванием, такие я чищу на работе каждый день: вытягиваю верха, глушу шумы, вытаскиваю из-под шороха чей-то давно умолкший голос. Запись пятьдесят восьмого, Якутская студия звукозаписи, кто-то когда-то напел под аккордеон песенку про белые ночи над Леной. Милая, наивная, с кривоватым припевом. Я уснул на второй минуте.

А проснулся — под ту же мелодию.

Только теперь она шла не из наушников. Она шла из-за стены — живая, с иглой, которая скребет по новенькой пластинке, и аккордеон был настоящий, теплый, с одышкой мехов, и голос не стерт еще временем в цифровую пыль.

Я лежал на полу. На голом крашеном полу, в пустой комнате, где пахло известкой, сырой штукатуркой и свежим деревом. За окном стоял белый свет — не утро, не вечер, а та якутская июньская белизна, когда солнце не заходит, а только подкатывается к горизонту и катится дальше. Комары звенели у стекла тонко, настырно.

Меня звали теперь Миша. Это я понял по тому, как окликнули снизу, со двора:

— Мишка! Долго спать будешь на новом месте? Тащи табуретки, Валентина радиолу несет!

Руки были чужие — шире моих, в ссадинах, с въевшейся краской под ногтями. Маляр, что ли. Или штукатур. Я, Костя, сведу́щий в фейдерах и эквалайзерах человек из студии, оказался в теле парня, который только что своими руками дом и построил.

Дом стоял на сваях.

Вот это меня и доконало сначала — не прошлое, не чужое тело, а сваи. Я вышел на крыльцо: двухэтажка, поднятая над землей на толстых бетонных ногах, и под ней гулял ветер, гулял свободно, как под мостом. Вечная мерзлота. Поставь дом прямо на грунт — оттает, поплывет, треснет. Я это знал из передач. А они — Миша, Валентина, весь этот галдящий двор — знали из жизни, потому что барак свой, из которого сегодня съезжали, поставили когда-то неправильно, и его повело.

Барак был рядом. Длинный, черный от времени, с общим коридором и запахом керосина, который уже не выветришь. Люди таскали оттуда узлы, корзины, швейную машинку, фикус в кадке. Переезжали всей гурьбой в одну новую двухэтажку — соседи по бараку становились соседями по лестничной клетке, и никто друг от друга избавляться не собирался.

Первый вечер в пустых комнатах.

Мебели еще не было ни у кого. Валентина — крупная, громкая, в ситцевом платье — внесла в мою пустую комнату радиолу, единственную на весь подъезд, предмет гордости и зависти. Поставила посреди голого пола.

— Обновим квартиру музыкой! Чтоб хорошо жилось.

И завела ту самую пластинку. Про белые ночи над Леной. Новенькую, только из магазина, пахнущую еще типографской краской конверта.

И радиола захрипела.

На низах — гул, ровный, как от трансформатора, а на громких местах голос разваливался в кашу, в дребезг. Народ приуныл. Кто-то сказал: везли неаккуратно, вот и растрясли. Валентина чуть не плакала — такие деньги, с премии копила.

— Дайте гляну, — сказал я. Вернее, сказал Миша моим ртом, но руки были уже мои — осторожные, студийные.

Гул я узнал сразу. Это не поломка. Это фон по земле — наводка. Радиола стояла посреди пустой комнаты, шнур тянулся к единственной розетке, и где-то контакт гулял. А дребезг на громком — это не растрясли: это пустая коробка комнаты. Голые стены, голый пол, ни занавески, ни ковра — звук бьется о штукатурку, возвращается сам в себя и месит кашу. Любая студия начинается с того, что комнату глушат.

— Валь, неси одеяла. И пальто какие есть. Мишины, твои — все.

На меня смотрели как на тронутого. Но принесли.

Я развесил одеяла по стене напротив радиолы, бросил пальто на пол перед ней, задернул окно чьей-то простыней. Радиолу отодвинул от голой стены в угол, под сорок пять градусов, и повернул чуть внутрь. А шнур — шнур я прижал к батарее отопления, нашел, где контакт гуляет, подогнул, подложил спичку. Гул осел, сник, умер.

— Заводи еще раз.

Валентина опустила иглу.

И комната зазвучала.

Голос встал ровно, тепло, без дребезга; аккордеон задышал полной грудью, низы перестали гудеть и легли мягко, как им и положено. Песенка про белые ночи — та самая, под которую я заснул в своем двадцать первом веке, которую полвека спустя буду чистить от шума, — здесь, сейчас, в пустой якутской квартире на сваях, звучала впервые. Чистая. Живая. Рождалась прямо у меня на глазах.

Люди замолчали. А потом Валентина охнула и пошла в пляс — одна, посреди комнаты, на пальто вместо паркета, — и за ней встал ее муж, и соседка с верхнего этажа, и мальчишки. Танцевали в пустых комнатах, без мебели, без ничего, и белая ночь лила в окно сквозь простыню ровный молочный свет.

Мне совали стакан, хлопали по плечу, кричали: «Мишка, да ты, оказывается, в технике кумекаешь!» А я стоял у радиолы, смотрел на иглу в бороздке и думал одну простую вещь.

Там, в моем времени, у меня студия с акустическими панелями за бешеные деньги, мониторы, которые слышат то, чего не слышит ухо. И тишина. Полная, стерильная, одинокая тишина.

А здесь — одна радиола на весь подъезд, голые стены и люди, которые пляшут на собственных пальто от счастья, что у них наконец есть вода из крана и дом, который не поплывет.

Пластинка кончилась. Игла зашипела в холостой бороздке — тот самый шорох, который я каждый день глушу. Валентина потянулась снять.

— Погоди, — сказал я. — Пусть шипит. Хороший звук.

И хочу ли я назад — в свою чистую тишину — я в тот белый вечер так и не понял.