Князь без отражения

Ртуть капризна на холоде. Застывает комками, идет рябью — и все, труд недели коту под хвост.

Млада грела плошку с живым серебром над огарком и дула на пальцы. В мастерской стыло. Отец берег дрова для печи, где калилось стекло; а люди перетопчутся, люди привычные.

За окном лежало Слепое озеро. Черное, гладкое — и пустое. Ни луны в нем, ни башен, ни ее лица, когда она подходила к берегу и наклонялась над водой. Вода в Светлыни отражений не отдавала; говорили, давным-давно кто-то наврал над ней такого, что озеро закрыло глаза и больше не открывало. Потому город и стоял здесь. Там, где вода слепа, зеркала делают руками. Светлынь без зеркал — пустые глазницы.

Она как раз вела серебром по кромке — ровно, не дыша, язык прикусив, — когда в дверь стукнули. Трижды. Потом еще раз, будто передумали, да поздно.

Так не стучат соседи.

На пороге стоял высокий, в заснеженном плаще, и от него тянуло таким холодом, что пламя свечи легло набок. Левую руку он держал в перчатке и прижимал к груди — осторожно, как держат больное.

— Мастер Горица дома? — Голос у него был ровный, стертый, как галька.

— Отец спит. Я за него. — Млада заслонила дверь плечом. Не из храбрости — просто серебро за спиной стыло, а оно денег стоило больше, чем вся ее дерзость. — Зеркала утром. Приходите засветло.

— Засветло я, может, уже и не приду.

Он стянул перчатку. Млада видела в жизни всякое стекло — мутное, пузырчатое, лучшее княжье, чистое как слеза. Но живой руки из стекла — не видела. Пальцы у него были прозрачные до середины ладони, и в них, если приглядеться, стояла та же чернота, что в озере. Она не вскрикнула. Удивилась только, до чего тихо стало — будто мастерская затаила дыхание вместе с ней.

— Остекленение, — сказал он просто. — Ползет от запястья. К весне дойдет до сердца, и буду я красивой вещью в чьей-нибудь зале. Мне нужен зеркальщик. И нужен тот, кто поклянется.

Вот тогда она поняла, кто перед ней.

*

Драконов в Светлыни звали студеными князьями, и за всю ее жизнь ни один не спускался с Седого гребня в город. Про них знали одно: отражения у них нет. Станешь такого серебрить — хоть сто мирил наведи, в стекле пусто. Зеркало его не берет, вода его не держит, и сам он понемногу стекленеет, потому что живому нужно, чтобы хоть что-то в мире его отражало. Иначе мир его забывает. А кого забывает мир, тот твердеет.

Спасение у них одно. Клятва-отражатель.

Это Млада умела — не делала, но знала назубок, как всякий ученик. Двое дышат на один ручник — малое зеркальце с живым серебром, — вдавливают большие пальцы в серебро, пока оно теплое, и говорят слова. Если клятва правдива, серебро запоминает обоих. С того часа ты носишь чужое лицо у себя в глазах; подумаешь о нем перед любым стеклом — и увидишь, где он и жив ли. А он отражается в тебе, как в воде. Князю того и надо: чтобы кто-то держал его отражение, раз своего нет.

— А чем платит тот, кто клянется? — спросила она. Не из жалости. Из расчета — ее вечного, въедливого расчета.

Князь Завей (так он назвался) не отвел глаз.

— Собой. Та, что держала меня прежде, истаяла к осени. Отражать за двоих — это как светить одной свечой в две комнаты. Горишь вдвое скорее. — Он усмехнулся краем рта, невесело. — Потому и говорю честно. Обычно наши не говорят.

Честность его была холоднее мороза. И почему-то именно она Младу удержала на пороге.

*

Он не ушел. Остался у погасшей печи — греться князю было не нужно, зато в тепле серебро послушнее.

Млада делала ручник. Это была ее работа, и за работой она забывала бояться. Стекло выдула сама, тонкое, в ладонь; серебро вела медленно, по спирали, как учила мать. Князь смотрел на ее руки — не на лицо, на руки, и от этого взгляда пальцы ее почему-то слушались лучше обычного.

— Зачем тебе мастерская? — спросил он среди ночи. — Девке клейма не дадут. Ты силу гробишь на то, чего гильдия все равно не признает.

— А я не для гильдии. — Она не подняла головы. — У матери была Седмица. Зеркало о семи гранях, последнее ее. Отец заложил ее гильдмастеру по голодному году. Выкуплю — тогда и признавайте что хотите, хоть пнем меня зовите.

— Семь граней, — тихо повторил он. — В такое удобно смотреть вдвоем. Каждому свое окно.

Она все же подняла глаза. Он отвел свои — впервые.

Ночь шла. Серебро стыло, она грела его дыханием; князь, не прося, поднес стеклянную ладонь к плошке, и от его руки по серебру побежал иней — красивый, узорчатый, и совершенно некстати.

— Не дыши на мою сторону, — буркнула она. — Застудишь.

— Я другого не умею, — ответил он. И отодвинул руку. Бережно — как тогда, у порога.

Мелочь. А врезалось.

*

К рассвету ручник был готов. Серебро легло ровно, без единого комка, — лучшее, что она сделала в жизни, и некому было похвастать.

— Теперь слова, — сказал Завей. — Поклянись держать меня, и я уйду жить дальше. Седмицу выкуплю тебе к Сретенью — князю гильдмастер не откажет. Честная плата.

Она смотрела на теплое серебро. На два места, где лягут пальцы. Считала — как всегда считала. Выкуп. Клеймо не нужно, был бы выкуп. Зеркало матери — вот оно, на расстоянии одного слова.

И за это слово — гореть одной свечой в две комнаты. Истаять к следующей осени, как та, прежняя. Никогда больше не поклясться никому — ни мужу, ни дитю; серебро второго раза не терпит. Стать его зеркалом. Только зеркалом.

— Нет, — сказала Млада.

Пламя в нем не дрогнуло — он и злиться умел беззвучно. Только иней на ладони пошел дальше, к сгибу.

— Я думал, ты из тех, кто считает.

— Я и считаю. — Она пододвинула ручник к себе. — Твоя клятва кривая, князь. Потому твои и стекленеют, и держалки твои тают. Один берет отражение, другой только отдает. Одна свеча — две комнаты, ты сам сказал. А надо две свечи. Поклянись и ты держать меня.

Тишина.

— Нельзя, — выговорил он наконец, и впервые голос его сорвался с гальки на что-то живое. — Дракона, которого кто-то отражает, можно найти в любой луже. И убить. Тех, кто внизу, на Седом гребне, довольно, кто давно ищет мое окно. Отразишься во мне — ты будешь знать, где я. Но и они, через тебя, дотянутся.

— Значит, оба рискуем. — Она дышала на серебро, грела. — Оба горим, оба светим. Тогда свеча не тает, князь, — тогда она греет. Это не я придумала. Это мать. Говорила: клятва, в которой один дарит, а другой только берет, — не клятва, кабала. А ровная — держит.

Он долго смотрел на ее руки. Потом на лицо. Теперь не отвел.

— Ты потеряешь право на любую другую клятву. На всю жизнь — одно это зеркало.

— Знаю, — сказала Млада. И вдруг стало не страшно, а смешно — до того ясно. — Я и так всю жизнь смотрела в стекло, где никого. Пусть будет хоть кто-то.

*

Они дышали на ручник вместе. Два облачка сошлись на серебре в одно, и серебро потеплело под пальцами — ее большой и его, стеклянный, уже почти холодный.

Слова она сказала простые. Он — свои, северные, которых она не поняла, но серебро поняло: по кромке пробежала искра, тонкая, как волос, и свилась в кольцо.

Потом он поднес руку к глазам.

Иней отступал. Медленно — от сгиба к запястью, от запястья к ладони, — прозрачность набухала живой кровью, темнела, делалась рукой. Не до конца. У двух пальцев осталась стеклянная кайма — на память, сказал он после, чтоб не забывал, чего стоит.

А Млада подошла к большому зеркалу у стены. Тому самому, что всю жизнь показывало ей только ее — и пустоту за плечом.

Теперь за плечом стоял он. В стекле. Там, где студеных князей не бывает.

— Вижу тебя, — сказала она.

— И я тебя, — отозвался Завей. — Куда бы ни ушел. В любой капле.

Седмицу он и правда выкупил — к Сретенью, семь граней, последнее материно. Клейма ей так и не дали; гильдия упряма, а дуракам закон не писан. Да только теперь в каждой лавке Светлыни знали: есть зеркальщица, что оживила князю руку и держит его отражение, когда своего нет.

И когда она дышала на стекло в холодной мастерской, облачко долго не таяло. Будто кто-то дышал с ней рядом. Через все луга, через весь Седой гребень — вторая свеча.

Горит. Не тает.