Хранитель забытых колыбельных

В ту ночь, когда туман лёг на город так густо, что казалось — можно резать его ножом, маленькая Варя никак не могла уснуть. Она лежала в своей кроватке и слушала, как тикают старые напольные часы в прихожей, как скрипят половицы под чьими-то невидимыми шагами, как шепчется ветер с занавесками на приоткрытом окне.

И вдруг она услышала музыку — тоненькую, едва уловимую мелодию, которая словно сочилась из стен. Это была колыбельная, но не та, что пела мама, и не та, что бормотала бабушка. Эта песня была старше — древняя, как сам сон, нежная, как первый снег.

Варя села на кровати. Лунный свет, пробивавшийся сквозь туман, рисовал на полу серебряную дорожку, и девочка, сама не зная почему, спустила ноги на холодные доски и пошла за музыкой.

Мелодия вела её через тёмный коридор, мимо зеркала в тяжёлой раме, в котором отражалось что-то странное — не Варя, а силуэт девочки в старинном платье с кружевным воротником. Варя моргнула, и отражение снова стало обычным, только в углу зеркала мелькнул и исчез пушистый хвост.

Колыбельная становилась громче, и Варя поняла, что она доносится из чердака. Лестница туда всегда была заперта — мама говорила, что там пыльно и опасно. Но сейчас дверь стояла приоткрытой, и из щели сочился мягкий золотистый свет.

Девочка поднялась по скрипучим ступеням и замерла на пороге.

Чердак преобразился. Вместо пыльных коробок и старой мебели здесь раскинулась настоящая мастерская. На стенах висели тысячи маленьких стеклянных флаконов, и в каждом мерцал огонёк — голубой, розовый, золотой, серебряный. Они покачивались от невидимого ветра и звенели, как колокольчики.

Посреди комнаты в кресле-качалке сидел старик. У него была борода цвета лунного света и глаза, похожие на осколки неба. На коленях у него лежала потрёпанная нотная тетрадь, а в руках он держал странный инструмент — что-то среднее между шкатулкой и маленьким органом.

— Ты меня слышишь? — спросил старик, и голос его был похож на шелест страниц. — Это редкость. Дети обычно уже не слышат. Взрослые — никогда.

— Кто вы? — прошептала Варя.

— Меня зовут Лукьян. Я Хранитель забытых колыбельных. — Он указал на флаконы. — Видишь эти огоньки? Каждый — это колыбельная, которую кто-то пел когда-то. Мамы, бабушки, няни, отцы — все, кто укачивал детей на руках и напевал им песни. Когда колыбельную забывают, она прилетает сюда, и я храню её.

Варя подошла ближе. Теперь она видела, что между флаконами ходит кот — угольно-чёрный, с глазами цвета янтаря. Он тёрся о стеклянные сосуды, и они отзывались нежным звоном.

— А почему вы здесь? На нашем чердаке?

Старик улыбнулся.

— Я везде, где есть забытые колыбельные. В каждом старом доме, в каждом чердаке, в каждом месте, где когда-то качали детей. Но найти меня может только тот, кто по-настоящему не может уснуть. Тот, чья душа ищет песню.

Он открыл свою нотную тетрадь, и Варя увидела, что страницы исписаны странными символами — не нотами, а чем-то вроде узоров, похожих на снежинки и звёзды.

— Твоя прабабушка, — сказал Лукьян, — пела удивительную колыбельную. Она сама придумала её, когда качала твою бабушку, а потом бабушка пела её твоей маме. Но когда твоя бабушка состарилась, она забыла слова, а мама... мама так и не вспомнила мелодию.

Он потянулся к одному из флаконов — в нём мерцал огонёк цвета сирени — и осторожно снял его с крючка.

— Вот она. Хочешь послушать?

Варя кивнула.

Старик открыл флакон, и комната наполнилась музыкой. Это была простая мелодия — несколько нот, повторяющихся снова и снова, — но в ней было что-то, отчего у Вари защипало в носу. Она словно вспомнила запах бабушкиного дома, тепло маминых рук, мягкость подушки, в которую зарывалась в детстве.

— Баю-бай, мой светлячок, — запел старик тихо-тихо, — спи, пока горит ночник. Звёзды водят хоровод, месяц в гости к нам идёт. Баю-бай, усни, малыш, ты под утро улетишь — в край, где сны цветут, как маки, где резвятся волчьи собаки, где русалки чешут косы, где медведи водят пляски...

Варя почувствовала, как тяжелеют веки. Музыка обволакивала её, как тёплое одеяло.

— Почему вы мне это показали? — спросила она сонно.

— Потому что эту колыбельную пора вернуть. — Старик вложил флакон в её ладони. Стекло было тёплым, как живое. — Отнеси её маме. Пусть споёт тебе — и вспомнит. А потом споёшь её ты своим детям. Так колыбельные живут вечно.

Чёрный кот мяукнул и потёрся о Варины ноги. Девочка наклонилась, чтобы погладить его, и когда выпрямилась — чердак был пуст. Ни флаконов, ни старика, ни кресла-качалки. Только пыльные коробки и старая мебель, и лунный свет, падающий через круглое окошко.

Но флакон в её руках был настоящий.

Варя спустилась вниз, вернулась в свою комнату и положила флакон на тумбочку у кровати. Сиреневый огонёк мягко пульсировал, и в его свете девочка увидела, что на полу у её кровати свернулся калачиком чёрный кот, которого у них никогда не было.

— Ты останешься? — прошептала она.

Кот приоткрыл один янтарный глаз, муркнул и снова уснул.

Утром мама найдёт на Вариной тумбочке странный старинный флакон и спросит, откуда он взялся. Варя расскажет ей про Хранителя, и мама улыбнётся — так улыбаются взрослые детским фантазиям. Но вечером, укладывая дочку спать, она откроет флакон — просто из любопытства — и замрёт.

— Откуда ты это взяла? — спросит она дрогнувшим голосом. — Эту песню... эту песню мне пела бабушка. Я думала, что забыла её навсегда.

И она запоёт — тихо-тихо, сначала неуверенно, а потом всё легче и легче. Баю-бай, мой светлячок...

А Варя будет лежать в темноте и улыбаться, слушая, как оживает забытая колыбельная. И чёрный кот у её ног будет мурлыкать в такт — потому что коты, как известно, всегда знают дорогу между мирами.

И если когда-нибудь тебе не будет спаться в глухую ночь, когда туман ложится на город и луна прячется за облаками, — прислушайся. Может быть, ты тоже услышишь музыку. Может быть, где-то на чердаке, в подвале или в стенах старого дома ждёт тебя добрый старик с бородой цвета лунного света.

Он хранит все колыбельные мира. И одна из них — твоя.

Спи, малыш. Звёзды водят хоровод. Месяц в гости к тебе идёт.