Глава о курьере, или Тайна доставленного товара

Курьер представляется на первый взгляд вещью самоочевидной и тривиальной. Человек садится на велосипед, везет коробку с теплой пищей — что тут исследовать? Но стоит подвергнуть эту фигуру анализу, и она обнаруживает себя как нечто, полное причуд, метафизических тонкостей и теологических ухищрений.

Буржуазный экономист скажет вам: это свободный человек. Он сам выбирает часы. Он «партнер» платформы. Прекрасно. Раб тоже был партнером плантатора — в том смысле, что оба присутствовали на поле.

Рассмотрим внимательнее.

Прежний фабрикант владел станком, зданием, воротами, у которых стоял сторож. Он вынужден был содержать все это; вынужден был, хотел он того или нет, признавать, что рабочий существует телесно, что тело это ест, спит и по временам болеет. Отношение было грубым, зримым, оскорбительным — и потому уязвимым. Рабочий видел трубу и знал: там наверху сидит хозяин. Ненависть имела адрес.

Платформа адреса не имеет.

Здесь совершается величайший фокус эпохи — фокус, перед которым бледнеет всякий средневековый теолог, доказывавший бытие ангелов. Капитал сбросил тело. Он более не владеет ни станком (велосипед принадлежит курьеру), ни зданием (курьер греется в подъезде), ни даже рабочим временем в старом смысле. Он владеет — и вот главное — *алгоритмом распределения заказов*. То есть он присвоил не орудие труда, а самую нить, связывающую голод одного человека с трудом другого. Он встал посредине и берет мзду за то, что стоит.

Экономисты называют это «сокращением издержек». Издержки и вправду сокращены — их переложили на того, у кого нет голоса, чтобы возразить.

Вспомним товарный фетишизм. Я показывал в первом отделе, как продукт человеческого труда, стол, начинает выкидывать причуды почище, чем если бы он пустился в пляс. Ныне пляшет не стол. Пляшет цифра на экране. Курьеру является не хозяин, не приказчик, не мастер — является *уведомление*. Светящийся прямоугольник сообщает ему: «Новый заказ. Оплата — столько-то». И человек, как зачарованный, крутит педали в дождь, ибо ослушаться прямоугольника нельзя: за отказами следит другой прямоугольник, ведущий счет его послушанию под именем «рейтинг».

Вот подлинное отчуждение, доведенное до совершенства. Рабочий у Форда был отчужден от продукта своего труда. Курьер отчужден даже от *начальника*, который мог бы его выслушать. Ему не на кого крикнуть. Его уволил не человек — его «деактивировала система» за падение показателя. Попробуйте ударить кулаком по системе. Разобьете руку о собственный телефон, купленный, между прочим, в рассрочку.

Тут апологет платформы, потирая руки, предъявляет свой козырь: гибкость! Свобода! Курьер работает, когда хочет. Чудесно. Спросим только: почему же он хочет работать в три часа ночи?

Ответ прост, как хлеб. Потому что днем оплата за доставку не покрывает квартиры. Потому что «динамическое ценообразование» — сладчайший из эвфемизмов — означает, что платят щедро лишь тогда, когда мало желающих, то есть в ливень, в мороз, в глухую ночь. Свобода тут ровно та же, что свобода утопающего выбирать, какой рукой хвататься за соломину. Формально — выбор. По существу — принуждение голодом, лишь переодетое в костюм добровольности.

И костюм этот сшит на диво. Старый капитал принуждал плетью и законом о бродяжничестве. Новый принуждает интерфейсом. Он раскрасил эксплуатацию в веселые цвета, приставил к каждому невольнику маленькое солнце — прогресс-бар, — и невольник, добравшись до цели, получает не отдых, а секундную вспышку удовольствия: «Отлично! Вы заработали бонус». Так дрессируют не человека. Так дрессируют голубя, клюющего рычаг.

Заметьте еще одну тонкость. Платформа гордо объявляет себя «просто технологией». Она-де ничего не производит, лишь «соединяет спрос и предложение». О, святая простота! Так и разбойник на большой дороге «соединяет» путника с его же кошельком, взимая скромный процент в виде всего кошелька. Не производить и при этом изымать — вот не изъян системы, а ее сердцевина, которую она прячет под словом «сервис».

Куда же уходит прибавочная стоимость, выжатая из мокрой куртки курьера? Она возносится вверх, сквозь облака серверов, к людям, которых курьер никогда не увидит, в цифры настолько огромные, что они перестают быть деньгами и делаются чистой абстракцией власти.

И все же. История, эта старая кротиха, роет исправно. Чем совершеннее машина эксплуатации, тем прозрачнее делается она для того, кто дал себе труд взглянуть. Курьеру механизм показывают на экране, в цифрах, ежесекундно: вот твой труд, вот вычет платформы, вот остаток. Никогда еще грабеж не был так тщательно задокументирован — самим грабителем, из любви к отчетности. А документ, господа, имеет свойство рано или поздно быть прочитанным вслух.

Пролетарий будущего не грязен угольной пылью и не глух от станков. Он чист, вежлив, улыбчив и держит ваш ужин в термосумке. Он звонит в дверь. Вы открываете, берете пакет, говорите «спасибо» — и захлопываете, ни на миг не заподозрив, что перед вами стоял не человек с едой, а живое противоречие эпохи, обернутое в фирменную куртку. Дверь закрылась. Противоречие осталось снаружи, под дождем, ждать следующего сигнала.

Оно подождет. Оно умеет ждать. Но не вечно.