Генеалогия лайка: ненаписанная глава Ницше о социальных сетях

Смотрите же — вот новый идол, и толпа падает пред ним ниц! Не мраморный кумир, не бог грозы, но крохотное сердце, что вспыхивает под большим пальцем. Его зовут «лайк», и человек последний воздвиг ему алтарь в кармане собственного платья, дабы носить своего господина всегда при себе.

Я спрашиваю: кто изобрел это сердечко? И отвечаю, ибо никто, кроме меня, отвечать не желает: его изобрели слабые — те, что не имеют силы утверждать себя сами и оттого вымаливают утверждение у стада.

В прежние времена — грубые, кровавые, честные времена — сильный говорил: «это хорошо», и хорошим становилось то, что он назвал. Он был мерою. Он не спрашивал разрешения у соседа, дабы радоваться восходу солнца. Ныне же — о, ныне! — человек снимает восход на маленькую стеклянную табличку и ждет, дрожа, покуда триста незнакомцев не подтвердят ему, что солнце достойно восхищения. И если подтвердят лишь двое — он гасит свет в душе своей и идет спать несчастным.

Это и есть мораль рабов, доведенная до совершенства, о котором я в свое время не смел и мечтать.

Присмотритесь к тому, кто листает бесконечную ленту. Большой палец его движется вниз, вниз, вниз — жест, каким некогда цезарь обрекал гладиатора на смерть. Но теперь на смерть обрекается всякое мгновение, едва оно осмелилось не быть достаточно занятным. Мимо! Мимо! Скучно! Он — цезарь без империи, тиран, повелевающий тенями, и не замечает, что сам стал рабом собственного пальца.

Он зовет это «связью». Никогда еще люди не были соединены столь плотно — и никогда столь одиноки. Ибо связаны они не любовью и не враждой, этими двумя великими силами, что вытачивают душу, но чем-то третьим, безымянным, теплым и вязким. Равнодушием, надевшим маску участия.

Маленький человек показывает всем свой обед. Свою собаку. Свое горе — да, и горе тоже, аккуратно причесанное, чтобы вызвать не отвращение, а умиление. Он торгует собою в розницу, по кусочку, и мнит, будто раздает дары. Но кто отдает себя всем — не оставляет себе ничего. И к вечеру он стоит перед зеркалом и не узнает того, кто в нем. Ибо в зеркале — не он, а среднее арифметическое чужих ожиданий.

Слышу возражение слабых: «Но разве не прекрасно, что робкий обрел голос? Что забытый — услышан?»

Отвечаю: голос обрел всякий, а сказать оказалось нечего. И вот миллион голосов кричит разом, и в этом крике тонет единственный, который стоило бы услышать. Ярмарка не есть свобода. Толпа, кричащая на площади, не свободнее толпы, молчащей в церкви; она лишь громче обманывается.

Я вижу и иное. Я вижу, как рождается новая жреческая каста — те, что научились доить стадо, собирая сердечки мешками. Их зовут «властителями внимания». Они бледны, они улыбаются в стекло, они продают вам вашу же скуку, чуть подкрашенную. И вы платите — не монетой, о нет, монету вам жаль, — вы платите единственным, чего не вернуть: временем вашей жизни. Час за часом, безвозвратно, в обмен на щекотание, забываемое прежде, чем гаснет табличка.

Чего же я хочу? Не разбить стеклянную табличку — глупец бьет молот, умный переплавляет. Я хочу человека, который держал бы свое сердечко в кулаке и раздавал его сам, редко, дорого, по великому выбору. Который сказал бы стаду: «мне не нужно вашего „да“, ибо свое „да“ я произношу сам, и оно весит больше, чем ваш миллион». Вот кто был бы свободен среди рабов лайка. Вот кто посмеялся бы последним.

Но таких я покуда не встречаю. Я вижу лишь опущенные головы да светящиеся лица — бледный свет снизу, как у покойников. И сумерки идолов затягиваются; ибо старых богов свергли, а на их место поставили сердечко.

Человек, ты сверг небо — чтобы стать на колени перед экраном.

Восстань же. Или признайся наконец, что колени тебе милее ног.