Адресат выбыл

В отдел неврученной корреспонденции попадает то, от чего отказалась вся остальная почта. Письмо, которое некому отдать и некуда вернуть. Адресат выбыл, отправитель не указан, дом снесен, фамилия расплылась под дождем. Такое не выбрасывают — не положено. Такое несут к нам, на третий этаж вологодского главпочтамта, в комнату без окон, где вдоль стен стоят серые ящики и пахнет клеем, пылью и чем-то еще, чему я так и не подобрал названия.

Меня взяли туда после завода, по инвалидности — руки уже не те, а перекладывать бумагу да вести реестр много силы не надо. Тихая работа. Мертвая, шутили в столовой. Отдел мертвых писем.

Поначалу было даже интересно. Чужие судьбы в конвертах: открытки без адреса, деньги в тетрадном листе, детский рисунок «дорогому дедушке» без единой строчки, куда его нести. Я все это описывал, присваивал номер, складывал. Год лежит, три лежит. Потом, по инструкции, — в утиль.

Конверт я приметил на второй месяц.

Обычный, желтый. Адрес выведен химическим карандашом, крупно, с нажимом: «г. Вологда, ул. Совхозная, д. 12, кв. 4». Улицы такой в городе не было. Была когда-то — окраина, бараки, снесли еще в перестройку, я это точно знал, потому что сам там вырос. Совхозная, двенадцать. Наш барак. Четвертая квартира — наша.

Я повертел конверт. Отправитель не указан. Штемпель свежий, этого года. Внутри — пусто на просвет, или почти пусто. Я занес его в реестр и убрал на полку невостребованных.

Через месяц он лежал в новой почте. Тот же конверт, тот же почерк, только штемпель на месяц свежее. Я решил — ошибка сортировки, зацепился за соседнюю пачку, вот и вернулся. Занес снова. Убрал.

Через месяц — опять.

Тут уж я не поленился, полез в старые журналы. У нас все пишется от руки, толстые амбарные книги, год за годом, десятилетиями. Я хотел найти, когда этот конверт впервые к нам поступил.

И нашел.

Он поступал каждый месяц. Тридцать девять лет.

Запись за записью, разными чернилами, разными руками — писари менялись, начальники менялись, страна менялась, — а строчка одна и та же: «Совхозная, 12, кв. 4. Адресат выбыл. Возврат невозможен». Тридцать девять лет один и тот же конверт кто-то принимал, описывал и клал на полку. А потом он снова оказывался в новой почте — и все сначала.

Я листал книги и чувствовал под ребрами мерзкий холодок, будто проглотил ледышку и она не тает. Последние записи — за этот год, за прошлый — были сделаны знакомой рукой.

Моей.

Я узнаю свой почерк, я им шестьдесят лет пишу. Наклон, петли, эта дурацкая перечеркнутая «т». Мои записи. За те месяцы, когда я тут работал, — все сходится. Но и раньше, до меня, за десять, за двадцать, за тридцать лет — тоже мой почерк. Тот же самый. Хотя тридцать лет назад я стоял у станка и в глаза не видел этой комнаты.

Я сел на пол между ящиками. Долго сидел. Минут пять. Или двадцать — кто их там считал.

Потом встал и сделал то, чего делать было нельзя. Вскрыл конверт.

Внутри лежал сложенный вчетверо лист. Пустой. Совсем пустой, ни строчки — только внизу, в углу, тем же химическим карандашом, с тем же нажимом, стояла дата. Завтрашнее число.

Объяснение я себе все-таки придумал, и неплохое. Есть такая штука на почте — «письмо-неразлучник», конверт-долгожитель, который десятилетиями кочует по системе из-за сбоя в маршрутизации: его нельзя доставить, нельзя уничтожить без акта, а акт все некому подписать. Ходит по кругу. А почерк — что почерк. Мало ли похожих почерков за сорок лет. Химический карандаш выцветает одинаково. Совпало. Бывает.

Я почти успокоился.

Одно не давало.

На следующий день, ровно на то число, что стояло в углу пустого листа, мне пришло извещение. Заказное, на мое имя, домашний адрес. Я расписался, вскрыл. Внутри — желтый конверт. Химическим карандашом, крупно, с нажимом: «г. Вологда, ул. Совхозная, д. 12, кв. 4». Наш барак. Которого нет двадцать лет.

А в графе «отправитель» на этот раз стояло имя.

Мое.

Конверт я не вскрывал. Он лежит у меня в столе, дома. Каждый месяц я жду, что он исчезнет и снова окажется там, на полке невостребованных, на третьем этаже, в комнате без окон. Но он лежит. Не двигается.

Ждет, наверное, пока я приду записать его сам. Своей рукой. Как записывал уже тридцать девять лет.