Глава 3 из 13

Пляшущие человечки

Уже несколько часов Холмс сидел молча, согнув длинную худую спину над химическим сосудом, в котором варил что-то на редкость зловонное. Голова его свесилась на грудь, и с того места, где я сидел, он казался мне странной тощей птицей с тускло-серым оперением и чёрным хохолком.

— Итак, Уотсон, — вдруг произнёс он, — вы, значит, не намерены вкладывать деньги в южноафриканские бумаги?

Я вздрогнул от изумления. Как ни привык я к необыкновенным способностям Холмса, но это внезапное вторжение в самые сокровенные мои мысли было совершенно необъяснимо.

— Каким образом вы это узнали? — спросил я.

Он повернулся на табурете, держа в руке дымящуюся пробирку, и в его глубоко посаженных глазах блеснула искорка усмешки.

— Ну, Уотсон, признайтесь, что вы совершенно ошеломлены, — сказал он.

— Так и есть.

— Мне следовало бы взять с вас расписку на этот счёт.

— Почему?

— Потому что через пять минут вы скажете, что всё до нелепости просто.

— Уверен, что ничего подобного не скажу.

— Видите ли, дорогой мой Уотсон, — он поставил пробирку в штатив и принялся читать лекцию с видом профессора, обращающегося к своим студентам, — на самом деле нетрудно выстроить цепочку умозаключений, где каждое звено вытекает из предыдущего и само по себе просто. Если затем убрать все промежуточные звенья и предъявить слушателю лишь исходную точку и вывод, можно произвести поразительное, хотя, быть может, и показное впечатление. Так вот, взглянув на бороздку между большим и указательным пальцами вашей левой руки, вовсе не трудно было заключить, что вы не собираетесь вкладывать свой скромный капитал в золотые прииски.

— Не вижу тут никакой связи.

— Весьма вероятно; но я мигом покажу вам, что связь самая тесная. Вот недостающие звенья этой простой цепочки: во-первых, когда вы вчера вечером вернулись из клуба, между большим и указательным пальцами левой руки у вас был мел. Во-вторых, мелом вы натираете пальцы, когда играете на бильярде, чтобы кий не скользил. В-третьих, играете вы на бильярде только с Тёрстоном. В-четвёртых, месяц назад вы обмолвились, что у Тёрстона есть право на покупку некоей южноафриканской недвижимости, срок которого истекает через месяц, и что он предлагал вам участвовать вместе с ним. В-пятых, ваша чековая книжка заперта в моём ящике, а ключа вы у меня не просили. В-шестых, вкладывать таким образом свои деньги вы не намерены.

— До чего же просто! — воскликнул я.

— Именно! — сказал он с лёгкой досадой. — Всякая задача становится детской забавой, стоит вам её растолковать. Вот вам одна нерастолкованная. Посмотрим, что вы из неё извлечёте, друг Уотсон.

Он бросил на стол лист бумаги и снова повернулся к своему химическому анализу.

Я с недоумением уставился на нелепые иероглифы, начертанные на бумаге.

— Помилуйте, Холмс, да это же детский рисунок! — воскликнул я.

— Ах, вот вы что подумали!

— А что же это ещё?

— Именно это и жаждет узнать мистер Хилтон Кьюбитт из Ридинг-Торп-Мэнора, что в Норфолке. Эта маленькая головоломка пришла с первой почтой, а сам он должен был выехать следующим поездом. Звонок, Уотсон. Я нисколько не удивлюсь, если это он.

На лестнице послышались тяжёлые шаги, и мгновение спустя в комнату вошёл высокий, румяный, чисто выбритый джентльмен, чьи ясные глаза и свежий цвет лица говорили о жизни, протекавшей вдали от туманов Бейкер-стрит. Казалось, вместе с ним ворвался порыв крепкого, свежего, бодрящего воздуха восточного побережья. Пожав руку каждому из нас, он уже собирался сесть, как вдруг взгляд его упал на лист с причудливыми значками, который я только что рассматривал и оставил на столе.

— Ну-с, мистер Холмс, что вы из этого извлекаете? — воскликнул он. — Мне говорили, что вы любите разные диковинные загадки, и, думаю, более диковинной вам не сыскать. Я послал бумагу вперёд, чтобы у вас было время изучить её до моего приезда.

— Вещица и в самом деле прелюбопытная, — сказал Холмс. — На первый взгляд её можно принять за детскую шалость. Она состоит из ряда нелепых фигурок, пляшущих поперёк листа, на котором нарисованы. С чего бы вам придавать значение столь гротескному предмету?

— Я бы и не придавал, мистер Холмс. Но моя жена придаёт. Она напугана до смерти. Она молчит, но я вижу ужас в её глазах. Вот почему я хочу докопаться до самой сути.

Холмс поднял бумагу так, чтобы на неё падал полный солнечный свет. Это был листок, вырванный из блокнота. Значки были начертаны карандашом и располагались так:

AM-HERE-ABE-SLANEY

Некоторое время Холмс разглядывал листок, а затем, аккуратно сложив, спрятал его в свою записную книжку.

— Дело обещает быть в высшей степени интересным и необычным, — сказал он. — Кое-какие подробности вы сообщили мне в письме, мистер Хилтон Кьюбитт, но я был бы весьма признателен, если бы вы любезно повторили всё сначала — ради моего друга, доктора Уотсона.

— Рассказчик из меня неважный, — сказал наш посетитель, нервно сжимая и разжимая большие крепкие руки. — Вы уж спрашивайте меня обо всём, что покажется неясным. Начну я со времени моей женитьбы в прошлом году, но прежде всего хочу сказать вот что: хоть я и небогат, но род мой сидит в Ридинг-Торпе вот уже пять столетий, и во всём графстве Норфолк нет семьи известнее нашей. В прошлом году я приехал в Лондон на юбилей и остановился в пансионе на Рассел-сквер, потому что там же остановился Паркер, викарий нашего прихода. Была там одна молодая американка — Патрик её звали, Элси Патрик. Как-то само собой мы подружились, и не прошло и месяца, как я влюбился в неё без памяти. Мы тихо обвенчались в бюро записей и вернулись в Норфолк уже мужем и женой. Вам, верно, покажется чистым безумием, мистер Холмс, что человек хорошего старого рода женится вот так, ничего не зная ни о прошлом жены, ни о её родне, но если бы вы её увидели и узнали, вам легче было бы меня понять.

— Элси была со мной вполне откровенна. Не могу сказать, чтобы она не давала мне возможности отступиться, если бы я того пожелал. «У меня в жизни были очень неприятные знакомства, — сказала она, — и я хочу забыть о них навсегда. Мне бы вовсе не хотелось касаться прошлого, ибо мне это слишком больно. Если ты возьмёшь меня, Хилтон, то возьмёшь женщину, которой самой нечего стыдиться, но тебе придётся довольствоваться моим словом и позволить мне молчать обо всём, что было до того часа, когда я стала твоей. Если эти условия слишком тяжелы, тогда возвращайся в Норфолк и оставь меня той одинокой жизни, в которой ты меня нашёл». Она сказала мне эти самые слова накануне нашей свадьбы. Я ответил, что согласен взять её на её собственных условиях, и слово своё сдержал.

— Так вот, женаты мы уже год, и жили очень счастливо. Но с месяц назад, в конце июня, я впервые заметил признаки беды. Однажды жена получила письмо из Америки. Я видел американскую марку. Она смертельно побледнела, прочла письмо и бросила его в огонь. Больше она о нём не заикалась, и я тоже — уговор есть уговор, — но с той минуты у неё не было ни часа покоя. На лице её всегда написан страх — словно она чего-то ждёт и опасается. Ей лучше было бы довериться мне. Она убедилась бы, что я её лучший друг. Но пока она молчит, и я ничего не могу сказать. Заметьте, мистер Холмс, она женщина правдивая, и какая бы беда ни таилась в её прошлом, вины её в том нет. Я всего лишь простой норфолкский помещик, но нет в Англии человека, который ставил бы фамильную честь выше, чем я. Она хорошо это знает, знала и до того, как вышла за меня. Никогда бы она не запятнала эту честь — в этом я уверен.

— Ну, а теперь дохожу до самого странного в моём рассказе. С неделю назад — это было во вторник на прошлой неделе — я обнаружил на одном из подоконников целую вереницу этих самых нелепых пляшущих человечков, вроде тех, что на бумаге. Их нацарапали мелом. Я подумал было, что это дело рук конюшенного мальчишки, но тот божился, что знать ничего не знает. Так или иначе, появились они ночью. Я велел их стереть и упомянул об этом жене только потом. К моему удивлению, она отнеслась к этому очень серьёзно и просила меня, если появятся новые, непременно ей показать. Целую неделю ничего не было, а вчера утром я нашёл вот этот листок на солнечных часах в саду. Я показал его Элси, и она тут же упала в глубокий обморок. С тех пор она как во сне, полуоглушённая, и в глазах у неё вечно затаён ужас. Тогда-то я и написал вам и отправил бумагу, мистер Холмс. В полицию с этим не пойдёшь — там меня подняли бы на смех, а вы скажете, что мне делать. Человек я небогатый, но если моей милой женушке грозит опасность, я потрачу последний грош, чтобы её защитить.

Славный он был человек, этот сын старой английской земли — простой, прямой и мягкий, с большими честными голубыми глазами и широким, пригожим лицом. Любовь к жене и вера в неё светились в его чертах. Холмс выслушал его рассказ с величайшим вниманием и теперь некоторое время сидел в молчаливом раздумье.

— Не находите ли вы, мистер Кьюбитт, — сказал он наконец, — что лучше всего было бы обратиться прямо к жене и попросить её поделиться с вами своей тайной?

Хилтон Кьюбитт покачал массивной головой.

— Уговор есть уговор, мистер Холмс. Захоти Элси мне рассказать — рассказала бы. А раз не хочет, не мне вырывать у неё признание силой. Но я вправе действовать по-своему — и я так и сделаю.

— Тогда я помогу вам от всей души. Прежде всего: не слыхали ли вы, чтобы в ваших краях появлялись какие-нибудь чужаки?

— Нет.

— Полагаю, место у вас очень тихое. Всякое новое лицо вызвало бы толки?

— В самой ближней округе — да. Но неподалёку есть несколько небольших курортов. Да и фермеры пускают постояльцев.

— Эти иероглифы, очевидно, имеют смысл. Если он произвольный, разгадать его нам, пожалуй, не удастся. Если же он подчинён некой системе, я не сомневаюсь, что мы доберёмся до сути. Но этот образчик слишком короток, чтобы я мог что-то сделать, а сообщённые вами факты столь неопределённы, что нам не на чем построить расследование. Советую вам вернуться в Норфолк, зорко следить за всем и в точности срисовывать всякого нового пляшущего человечка, какой появится. Крайне досадно, что у нас нет копии тех, что были начертаны мелом на подоконнике. Осторожно наведите также справки о чужаках в округе. Когда соберёте свежие сведения, приходите ко мне снова. Вот лучший совет, какой я могу вам дать, мистер Хилтон Кьюбитт. А если возникнут какие-нибудь неотложные новые обстоятельства, я всегда готов приехать к вам в ваш норфолкский дом.

После этого разговора Шерлок Холмс сделался очень задумчив, и несколько раз в последующие дни я видел, как он достаёт свой листок из записной книжки и подолгу, сосредоточенно всматривается в странные фигурки на нём. Однако об этом деле он не заикался, покуда однажды днём, недели через две, — я как раз собирался уходить, — он не окликнул меня.

— Вам лучше остаться здесь, Уотсон.

— Почему?

— Потому что нынче утром я получил телеграмму от Хилтона Кьюбитта. Помните Хилтона Кьюбитта с пляшущими человечками? Он должен был прибыть на Ливерпуль-стрит в час двадцать. С минуты на минуту он может быть здесь. Из телеграммы я заключаю, что произошли какие-то важные новые события.

Ждать нам пришлось недолго, ибо наш норфолкский помещик примчался прямо с вокзала так скоро, как только могла его домчать двуколка. Вид у него был озабоченный и подавленный, глаза усталые, а лоб изборождён морщинами.

— Это дело действует мне на нервы, мистер Холмс, — сказал он, опускаясь в кресло с видом изнурённого человека. — Довольно скверно уже само по себе чувствовать, что тебя окружают невидимые, неведомые люди, замышляющие против тебя что-то недоброе, но когда вдобавок знаешь, что это медленно убивает твою жену, — тут уж силы человеческие на исходе. Она тает — тает прямо у меня на глазах.

— Она что-нибудь сказала?

— Нет, мистер Холмс, ничего. А ведь бывали минуты, когда бедняжка хотела заговорить, да так и не могла решиться. Я пытался ей помочь, но, верно, делал это неловко и только пугал её. Она заговаривала о моём старинном роде, о нашей репутации в графстве, о нашей гордости незапятнанной честью, и мне всякий раз казалось, что она вот-вот подойдёт к сути, но как-то всё сворачивало в сторону, не дойдя до неё.

— Но кое-что вы сами разузнали?

— Немало, мистер Холмс. У меня для вас несколько новых картинок с пляшущими человечками, а главное — я видел того малого.

— Как, того, кто их рисует?

— Да, я застал его за этим занятием. Но расскажу вам всё по порядку. Когда я вернулся домой после визита к вам, первое, что я увидел на другое же утро, была новая порция пляшущих человечков. Их начертили мелом на чёрной деревянной двери сарая для инструментов, что стоит у лужайки, прямо на виду из передних окон дома. Я снял точную копию, вот она. — Он развернул листок и положил его на стол. Вот копия иероглифов:

AT-ELRIGES

— Превосходно! — сказал Холмс. — Превосходно! Прошу вас, продолжайте.

— Сняв копию, я стёр значки, но через два дня утром появилась новая надпись. Вот она:

COME-ELSIE

Холмс потёр руки и радостно усмехнулся.

— Наш материал стремительно накапливается, — сказал он.

— Три дня спустя под камешком на солнечных часах нашли записку с нацарапанными на бумаге значками. Вот она. Знаки, как видите, точно такие же, как и в прошлый раз. После этого я решил устроить засаду: достал револьвер и уселся в своём кабинете, окна которого выходят на лужайку и сад. Часа в два ночи я сидел у окна — всё было погружено во тьму, лишь снаружи светила луна, — как вдруг за спиной послышались шаги, и я увидел жену в халате. Она стала умолять меня лечь спать. Я откровенно сказал ей, что хочу увидеть того, кто разыгрывает над нами эти нелепые шутки. Она ответила, что это чья-то бессмысленная выходка и что не стоит обращать на неё внимания.

— Если это тебя так тревожит, Хилтон, мы могли бы уехать, ты и я, попутешествовать и избавиться от этой напасти.

— Как, бежать из собственного дома от какого-то шутника? — сказал я. — Да над нами будет смеяться всё графство.

— Ну хорошо, ложись спать, — сказала она, — а утром всё обсудим.

Вдруг, ещё не договорив, я увидел, как её бледное лицо стало в лунном свете ещё белее, а рука судорожно стиснула моё плечо. В тени сарая для инструментов что-то шевелилось. Я разглядел тёмную крадущуюся фигуру, которая выползла из-за угла и присела на корточки перед дверью. Схватив пистолет, я рванулся было наружу, но жена обвила меня руками и удержала с судорожной силой. Я пытался её оттолкнуть, но она отчаянно цеплялась за меня. Наконец я вырвался, но пока отворял дверь и добежал до сарая, существо уже исчезло. Однако оно оставило след своего присутствия: на двери снова красовалась та же самая вереница пляшущих человечков, что уже дважды появлялась прежде и копию которых я перенёс на эту бумагу. Больше нигде не было ни малейшего признака этого молодца, хотя я обежал весь участок. И всё же поразительно то, что он, должно быть, всё это время оставался поблизости, ибо, осмотрев дверь снова поутру, я обнаружил, что он нацарапал ещё несколько своих фигурок под той строчкой, которую я уже видел.

— Эта новая надпись у вас есть?

— Да, она совсем короткая, но я снял с неё копию, вот она.

Он снова вынул листок. Новый танец выглядел так:

NEVER

— Скажите, — произнёс Холмс, и по его глазам я видел, что он сильно взволнован, — это была просто приписка к первой надписи или же она стояла совершенно отдельно?

— Она была на другой створке двери.

— Превосходно! Это для нас важнее всего остального. Это вселяет в меня надежду. А теперь, мистер Хилтон Кьюбитт, прошу вас, продолжайте ваш чрезвычайно любопытный рассказ.

— Мне больше нечего добавить, мистер Холмс, разве только то, что в ту ночь я рассердился на жену за то, что она удержала меня, когда я мог бы схватить прятавшегося негодяя. Она сказала, что боялась, как бы со мной не случилось беды. На мгновение мне пришло в голову, что, быть может, на самом деле она боялась, как бы беда не приключилась с ним, ибо я не сомневался, что она знает, кто этот человек и что означают эти странные знаки. Но в голосе моей жены, мистер Холмс, звучит нечто, а в глазах её есть выражение, которое не оставляет места сомнению, и я уверен, что заботилась она именно о моей безопасности. Вот и всё дело, а теперь мне нужен ваш совет, как мне поступить. Сам я склонен посадить с полдюжины моих работников с фермы в кустах, и когда этот молодец явится снова, задать ему такую трёпку, чтобы он впредь оставил нас в покое.

— Боюсь, дело слишком серьёзно для таких простых средств, — сказал Холмс. — Долго ли вы сможете пробыть в Лондоне?

— Мне нужно вернуться сегодня же. Ни за что на свете я не оставлю жену одну на всю ночь. Она очень встревожена и просила меня возвращаться.

— Пожалуй, вы правы. Но если бы вы могли задержаться, я, возможно, сумел бы вернуться вместе с вами через день-другой. А пока оставьте мне эти бумаги, и я думаю, что весьма вероятно вскоре навещу вас и пролью некоторый свет на ваше дело.

Шерлок Холмс сохранял свою спокойную профессиональную манеру до тех пор, пока наш посетитель не покинул нас, хотя мне, так хорошо его знавшему, нетрудно было заметить, что он глубоко взволнован. Едва широкая спина Хилтона Кьюбитта скрылась за дверью, как мой товарищ бросился к столу, разложил перед собой все листки с пляшущими человечками и погрузился в сложные, кропотливые вычисления. Два часа я наблюдал, как он покрывал лист за листом цифрами и буквами, до того поглощённый своим занятием, что явно забыл о моём присутствии. Порой дело у него ладилось, и он насвистывал и напевал за работой; порой он заходил в тупик и подолгу сидел, сдвинув брови и уставившись в пустоту. Наконец он вскочил со стула с торжествующим восклицанием и принялся расхаживать по комнате, потирая руки. Затем он написал длинную телеграмму на бланке. — Если ответ на неё окажется таким, как я надеюсь, у вас, Уотсон, появится прелестное дельце для вашей коллекции, — сказал он. — Полагаю, завтра мы сможем отправиться в Норфолк и привезём нашему другу вполне определённые вести о тайне, которая его донимает.

Признаюсь, меня разбирало любопытство, но я знал, что Холмс любит делать свои открытия в своё время и на свой лад, а потому ждал, когда ему будет угодно посвятить меня в свои соображения.

Однако с ответной телеграммой вышла задержка, и последовали два дня нетерпеливого ожидания, в течение которых Холмс настораживался при каждом звонке. Вечером второго дня пришло письмо от Хилтона Кьюбитта. У него всё было спокойно, если не считать того, что в то утро на пьедестале солнечных часов появилась длинная надпись. Он приложил её копию, которая здесь и воспроизводится:

ELSIE-PREPARE-TO-MEET-THY-GOD

Холмс несколько минут склонялся над этим гротескным фризом, а затем вдруг вскочил на ноги с восклицанием удивления и тревоги. Лицо его осунулось от беспокойства.

— Мы дали этому делу зайти слишком далеко, — сказал он. — Есть ли сегодня вечером поезд в Норт-Уолшем?

Я заглянул в расписание. Последний только что ушёл.

— Тогда мы позавтракаем пораньше и сядем на самый первый утренний поезд, — сказал Холмс. — Наше присутствие крайне необходимо. А! Вот и ожидаемая телеграмма. Одну минуту, миссис Хадсон, возможно, будет ответ. Нет, всё именно так, как я и предполагал. Эта телеграмма делает ещё более важным то, чтобы мы не теряли ни часа и дали Хилтону Кьюбитту знать, как обстоят дела, ибо в необычайную и опасную сеть запутался наш простодушный норфолкский помещик.

Так оно и оказалось, и, приближаясь к мрачной развязке истории, которая казалась мне поначалу лишь ребяческой и причудливой, я вновь испытываю тот же ужас и смятение, что охватили меня тогда. Хотел бы я сообщить читателям более отрадную концовку, но это летопись подлинных событий, и я должен проследить до самого их тёмного кризиса ту странную цепь происшествий, которая на несколько дней сделала имение Ридинг-Торп притчей во языцех по всей Англии.

Едва мы сошли с поезда в Норт-Уолшеме и назвали место, куда направляемся, как к нам поспешил начальник станции. — Полагаю, вы сыщики из Лондона? — сказал он.

По лицу Холмса скользнула тень досады.

— Что заставляет вас так думать?

— Да ведь только что здесь проезжал инспектор Мартин из Норвича. Но, может, вы хирурги. Она не умерла — по крайней мере, к последним известиям была жива. Может, вы ещё успеете спасти её — хоть бы и для виселицы.

Холмс нахмурился от тревоги.

— Мы едем в имение Ридинг-Торп, — сказал он, — но ничего не слышали о том, что там произошло.

— Ужасное дело, — сказал начальник станции. — Оба застрелены, и мистер Хилтон Кьюбитт, и его жена. Она застрелила его, а потом себя — так говорят слуги. Он мёртв, а её жизнь на волоске. Боже мой, боже мой, ведь одно из старейших семейств в графстве Норфолк и одно из самых почтенных.

Не говоря ни слова, Холмс поспешил к экипажу и за все долгие семь миль пути ни разу не раскрыл рта. Редко видел я его в таком глубоком унынии. Он был встревожен на протяжении всей нашей поездки из города, и я заметил, что он с беспокойным вниманием перелистывал утренние газеты, но теперь, когда его худшие опасения внезапно подтвердились, он погрузился в глухую тоску. Он откинулся на спинку сиденья, поглощённый мрачными раздумьями. А между тем вокруг было немало любопытного, ибо мы проезжали через один из самых своеобразных уголков Англии, где немногие разбросанные там и сям домики представляли нынешнее население, тогда как повсюду огромные церкви с квадратными башнями вздымались над плоским зелёным ландшафтом, повествуя о славе и процветании старой Восточной Англии. Наконец над зелёной кромкой норфолкского берега показался лиловый край Немецкого моря, и возница указал кнутом на два старых кирпично-деревянных фронтона, выступавших из-за рощи. — Вот это и есть имение Ридинг-Торп, — сказал он.

Когда мы подъехали к парадной двери с портиком, я заметил перед нею, возле теннисной лужайки, чёрный сарай для инструментов и солнечные часы на пьедестале, с которыми у нас связывались столь странные ассоциации. Щеголеватый человечек с проворными, живыми движениями и нафабренными усами только что сошёл с высокого догкарта. Он представился инспектором Мартином из норфолкской полиции и был немало изумлён, услышав имя моего спутника.

— Позвольте, мистер Холмс, преступление совершено лишь в три часа сегодняшнего утра. Как же вы могли узнать о нём в Лондоне и попасть на место так же скоро, как я?

— Я его предвидел. Я приехал в надежде его предотвратить.

— В таком случае у вас, должно быть, есть важные улики, которые нам неизвестны, ибо о них говорили как о самой дружной паре.

— У меня есть только улика в виде пляшущих человечков, — сказал Холмс. — Я объясню вам это дело позже. А пока, поскольку предотвратить трагедию уже слишком поздно, я очень хотел бы употребить имеющиеся у меня сведения на то, чтобы восторжествовало правосудие. Возьмёте ли вы меня в помощники в вашем расследовании или предпочтёте, чтобы я действовал самостоятельно?

— Я был бы горд сознавать, что мы действуем сообща, мистер Холмс, — искренне сказал инспектор.

— В таком случае я был бы рад ознакомиться с уликами и осмотреть дом, не теряя ни минуты понапрасну.

У инспектора Мартина хватило благоразумия позволить моему другу действовать по-своему, и он довольствовался тем, что тщательно записывал результаты. Местный врач, старик с седыми волосами, только что спустился из комнаты миссис Хилтон Кьюбитт и сообщил, что её ранения серьёзны, но не обязательно смертельны. Пуля прошла через переднюю часть мозга, и, вероятно, пройдёт некоторое время, прежде чем она сможет прийти в сознание. По вопросу о том, была ли она застрелена или застрелилась сама, он не решался высказать какое-либо определённое мнение. Несомненно одно: выстрел был произведён с очень близкого расстояния. В комнате нашли только один пистолет, из которого были разряжены два ствола. Мистер Хилтон Кьюбитт был убит выстрелом в сердце. Одинаково вероятно было, что он застрелил её, а затем себя, или что преступницей была она, ибо револьвер лежал на полу как раз посередине между ними.

— Его трогали? — спросил Холмс.

— Мы не трогали ничего, кроме дамы. Не могли же мы оставить её лежать раненой на полу.

— Как давно вы здесь, доктор?

— С четырёх часов.

— Кто-нибудь ещё?

— Да, вот этот констебль.

— И вы ничего не трогали?

— Ничего.

— Вы поступили весьма осмотрительно. Кто послал за вами?

— Горничная, Сондерс.

— Это она подняла тревогу?

— Она и миссис Кинг, кухарка.

— Где они сейчас?

— На кухне, я полагаю.

— Тогда, думаю, нам лучше сразу выслушать их рассказ.

Старый холл, обшитый дубовыми панелями, с высокими окнами, был превращён в место дознания. Холмс сидел в большом старомодном кресле, и его неумолимые глаза сверкали на осунувшемся лице. Я читал в них твёрдое намерение посвятить свою жизнь этому делу, покуда клиент, которого он не сумел спасти, не будет наконец отомщён. Подтянутый инспектор Мартин, старый седоволосый сельский врач, я сам и флегматичный деревенский полицейский составляли остальную часть этого странного общества.

Обе женщины изложили свою историю достаточно ясно. Их пробудил ото сна звук выстрела, за которым минуту спустя последовал второй. Они спали в смежных комнатах, и миссис Кинг бросилась к Сондерс. Вместе они спустились по лестнице. Дверь кабинета была открыта, на столе горела свеча. Их хозяин лежал ничком посреди комнаты. Он был совершенно мёртв. У окна, скорчившись, сидела его жена, прислонившись головой к стене. Она была страшно ранена, и вся щека её была красна от крови. Она тяжело дышала, но не могла произнести ни слова. И коридор, и комната были полны дыма и запаха пороха. Окно, несомненно, было закрыто и заперто изнутри. Обе женщины были в этом уверены. Они тотчас же послали за врачом и за констеблем. Затем с помощью грума и конюшонка они перенесли раненую госпожу в её комнату. И она, и её муж спали на кровати. Она была одета в платье, он же — в халате, надетом поверх ночного белья. В кабинете ничего не трогали. Насколько им было известно, между мужем и женой никогда не бывало ссор. Их всегда считали очень дружной парой.

Таковы были основные показания слуг. Отвечая на вопросы инспектора Мартина, они с уверенностью заявили, что все двери были заперты изнутри и что никто не мог покинуть дом. В ответ Холмсу обе служанки припомнили, что запах пороха они почувствовали в тот самый миг, как выбежали из своих комнат на верхнем этаже.

— Обращаю ваше особое внимание на это обстоятельство, — сказал Холмс своему коллеге по ремеслу. — А теперь, думаю, мы вправе приступить к тщательному осмотру комнаты.

Кабинет оказался небольшой комнатой, с трёх сторон уставленной книжными полками; письменный стол стоял напротив обыкновенного окна, выходившего в сад. Прежде всего мы обратились к телу несчастного сквайра — его громадная фигура лежала, распростёршись поперёк комнаты. Небрежность одежды говорила о том, что его торопливо подняли ото сна. Пуля была выпущена в него спереди и осталась в теле, пронзив сердце. Смерть, несомненно, наступила мгновенно и без мучений. Ни на халате, ни на руках не было следов пороха. По словам местного хирурга, у леди пятна были на лице, но не на руке.

— Отсутствие пятен на руке не значит ничего, тогда как их присутствие могло бы значить всё, — сказал Холмс. — Если только порох из плохо пригнанного патрона не брызнет назад, можно сделать множество выстрелов, не оставив ни единого следа. Полагаю, тело мистера Кьюбитта теперь можно унести. А пулю, которая ранила леди, вы, доктор, я думаю, ещё не извлекли?

— Для этого потребуется серьёзная операция. Но в револьвере ещё осталось четыре патрона. Два выстрела было сделано, две раны нанесено, так что каждая пуля на счету.

— Так может показаться, — заметил Холмс. — А не объясните ли вы заодно и ту пулю, что столь очевидно угодила в край окна?

Он внезапно обернулся, и его длинный тонкий палец указал на отверстие, пробившее насквозь нижнюю оконную раму примерно на дюйм выше её основания.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул инспектор. — Да как же вы это разглядели?

— Потому что искал.

— Поразительно! — сказал местный доктор. — Вы, несомненно, правы, сэр. Стало быть, был сделан и третий выстрел, а значит, присутствовал и третий человек. Но кто бы это мог быть и как он мог скрыться?

— Вот эту задачу нам сейчас и предстоит решить, — сказал Шерлок Холмс. — Помните, инспектор Мартин, когда служанки сказали, что, едва выйдя из комнаты, тотчас же почувствовали запах пороха, я заметил, что это обстоятельство чрезвычайно важно?

— Да, сэр; но, признаться, я не совсем уловил вашу мысль.

— Это говорило о том, что в момент выстрелов открыты были и окно, и дверь комнаты. Иначе пороховой дым не разнёсся бы так быстро по всему дому. Для этого нужен был сквозняк. Однако и дверь, и окно оставались открытыми лишь очень недолгое время.

— Как вы это докажете?

— Тем, что свеча не оплыла.

— Великолепно! — вскричал инспектор. — Великолепно!

— Убедившись, что окно в момент трагедии было открыто, я предположил, что в деле мог участвовать и третий человек, стоявший снаружи у этого проёма и стрелявший через него. Всякий выстрел, направленный в этого человека, мог угодить в раму. Я взглянул — и, разумеется, вот он, след пули!

— Но как же вышло, что окно оказалось затворено и заперто?

— Первым побуждением женщины было бы затворить и запереть окно. Но постойте! А это что такое?

На столе кабинета стояла дамская сумочка — изящная маленькая сумочка из крокодиловой кожи с серебром. Холмс раскрыл её и вытряхнул содержимое. Там оказалось двадцать пятидесятифунтовых банкнот Английского банка, стянутых резинкой, — и больше ничего.

— Это следует сохранить, ибо оно фигурирует на суде, — сказал Холмс, передавая сумочку со всем её содержимым инспектору. — Теперь необходимо пролить свет на третью пулю, которая, судя по расщепу дерева, была явно выпущена изнутри комнаты. Мне бы хотелось ещё раз поговорить с миссис Кинг, кухаркой. Вы сказали, миссис Кинг, что вас разбудил громкий выстрел. Говоря так, вы имели в виду, что он показался вам громче второго?

— Что ж, сэр, он поднял меня ото сна, так что судить трудно. Но выстрел и вправду показался очень громким.

— А не могли ли это быть два выстрела, прогремевшие почти в один и тот же миг?

— Уж этого я никак не могу сказать, сэр.

— Я убеждён, что так оно, несомненно, и было. Пожалуй, инспектор Мартин, эта комната поведала нам всё, что могла. Если вы будете так любезны пройти со мной, мы посмотрим, какие новые улики предложит нам сад.

Прямо под окном кабинета тянулась цветочная клумба, и, подойдя к ней, мы все разом вскрикнули. Цветы были вытоптаны, а рыхлая земля вся испещрена отпечатками ног. Крупные то были следы мужских ботинок, с непривычно длинными и острыми носками. Холмс рыскал среди травы и листьев, точно ретривер, отыскивающий подстреленную птицу. Затем с торжествующим возгласом он нагнулся и поднял маленький медный цилиндрик.

— Я так и думал, — сказал он. — У револьвера был выбрасыватель, и вот она — третья гильза. Право же, инспектор Мартин, наше дело почти завершено.

Лицо провинциального инспектора выражало глубочайшее изумление перед стремительным и мастерским ходом расследования Холмса. Поначалу он выказывал некоторую склонность отстаивать собственное положение, но теперь он был покорён восхищением и готов был без единого возражения следовать за Холмсом, куда бы тот его ни повёл.

— Кого вы подозреваете? — спросил он.

— К этому я вернусь позже. В этом деле есть ещё несколько моментов, которые я пока не в силах вам объяснить. Раз уж я зашёл так далеко, лучше мне действовать по-своему, а потом разом раскрыть всё дело.

— Как вам угодно, мистер Холмс, лишь бы нам заполучить нашего молодца.

— У меня нет ни малейшего желания напускать туману, но в минуту действия невозможно пускаться в долгие и запутанные объяснения. Все нити этого дела у меня в руках. Даже если эта леди так и не придёт в сознание, мы всё же сумеем восстановить события минувшей ночи и позаботиться о том, чтобы восторжествовало правосудие. Прежде всего я хотел бы знать, нет ли поблизости какого-нибудь трактира под названием «Элридж»?

Слуг подробно расспросили, но никто из них не слыхал о таком месте. Свет на этот вопрос пролил конюшонок, вспомнив, что в нескольких милях отсюда, в стороне Ист-Растона, живёт фермер с такой фамилией.

— Это уединённая ферма?

— Очень уединённая, сэр.

— И там, должно быть, ещё не слыхали обо всём, что случилось здесь этой ночью?

— Может статься, что и нет, сэр.

Холмс на мгновение задумался, и странная улыбка заиграла на его лице.

— Оседлай лошадь, любезный, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты отвёз записку на ферму Элриджа.

Он вынул из кармана несколько бумажек с пляшущими человечками. Разложив их перед собой, он некоторое время трудился за письменным столом. Наконец он вручил записку мальчику, наказав ему передать её из рук в руки тому, кому она адресована, и, главное, не отвечать ни на какие вопросы, какие бы ему ни задавали. Я видел записку снаружи — адрес был выведен неровными, корявыми буквами, вовсе не похожими на обычный аккуратный почерк Холмса. Она была отправлена мистеру Эйбу Слейни, ферма Элриджа, Ист-Растон, Норфолк.

— Полагаю, инспектор, — заметил Холмс, — вам не худо бы телеграфировать, чтобы прислали конвой: ведь если мои расчёты верны, вам, возможно, предстоит доставить в окружную тюрьму на редкость опасного узника. Мальчик, что везёт эту записку, без сомнения, отправит заодно и вашу телеграмму. Если есть послеполуденный поезд в город, Уотсон, нам, думаю, стоит на него сесть, ибо мне надо закончить один любопытный химический анализ, а это расследование стремительно близится к концу.

Когда юношу отправили с запиской, Шерлок Холмс дал наставления слугам. Если явится посетитель, спрашивающий миссис Хильтон Кьюбитт, ему не следует сообщать ничего о её состоянии, но нужно немедленно провести его в гостиную. Он с величайшей настойчивостью втолковал им это. Наконец он повёл нас в гостиную, заметив, что дело теперь вышло из наших рук и что нам остаётся лишь коротать время как получится, покуда мы не увидим, что нам уготовано. Доктор отбыл к своим пациентам, и остались только инспектор да я.

— Думаю, я сумею помочь вам скоротать часок увлекательно и с пользой, — сказал Холмс, придвигая кресло к столу и раскладывая перед собой листки, на которых были запечатлены ужимки пляшущих человечков. — Что до вас, друг мой Уотсон, я в полном долгу перед вами за то, что так долго оставлял вашу естественную любознательность неудовлетворённой. Для вас же, инспектор, весь этот случай может представиться замечательным профессиональным исследованием. Прежде всего я должен рассказать вам о любопытных обстоятельствах, связанных с прежними визитами мистера Хильтона Кьюбитта ко мне на Бейкер-стрит. — И он коротко пересказал уже изложенные здесь факты. — Передо мной лежат эти странные творения, над которыми можно было бы посмеяться, не окажись они предвестниками столь ужасной трагедии. Я довольно хорошо знаком со всеми видами тайнописи и сам являюсь автором скромной монографии на этот предмет, в которой разбираю сто шестьдесят различных шифров, но, признаюсь, этот оказался для меня совершенно нов. Цель тех, кто изобрёл эту систему, очевидно, состояла в том, чтобы скрыть, что эти фигурки заключают в себе некое послание, и внушить мысль, будто это всего лишь случайные детские каракули.

— Однако, раз уж я распознал, что символы обозначают буквы, и применил правила, которыми мы руководствуемся при разгадке всякой тайнописи, решение оказалось довольно простым. Первое послание, переданное мне, было столь коротким, что я мог с некоторой уверенностью утверждать лишь одно: символ XXX означает букву E. Как вам известно, E — самая распространённая буква в английском алфавите, и преобладает она столь заметно, что даже в короткой фразе можно ожидать встретить её чаще прочих. Из пятнадцати символов первого послания четыре были одинаковы, а потому разумно было принять их за E. Правда, в одних случаях человечек держал флажок, а в других нет, но по тому, как распределялись флажки, вероятно было, что они служат для разбиения фразы на отдельные слова. Я принял это за рабочую гипотезу и отметил, что E изображается так:

E

— Но тут-то и начиналась подлинная трудность расследования. Порядок английских букв после E отнюдь не столь чётко выражен, и любое преобладание, заметное в среднем на печатном листе, может обернуться противоположным в одной короткой фразе. Грубо говоря, буквы располагаются по частоте в таком порядке: T, A, O, I, N, S, H, R, D и L, но T, A, O и I стоят почти вровень друг с другом, и перебирать каждое сочетание, покуда не выйдет осмысленное слово, было бы делом бесконечным. Поэтому я стал ждать нового материала. При второй встрече мистер Хильтон Кьюбитт смог сообщить мне ещё две короткие фразы и одно послание, которое, поскольку в нём не было флажка, представлялось единственным словом. Вот эти символы. Так вот, в этом единственном слове у меня уже были две буквы E, стоявшие на втором и четвёртом месте в слове из пяти букв. Это могло быть «sever», или «lever», или «never». Нет никаких сомнений, что последнее слово — «never» («никогда») — как ответ на мольбу куда более вероятно, а обстоятельства указывали на то, что это ответ, написанный самой леди. Приняв это за верное, мы можем теперь сказать, что символы означают соответственно N, V и R.

N-V-R

— Даже теперь я находился в немалом затруднении, но счастливая мысль дала мне в руки ещё несколько букв. Мне пришло в голову, что если эти мольбы исходят, как я и предполагал, от кого-то, кто был близок с леди в её ранние годы, то сочетание, содержащее две буквы E с тремя буквами между ними, вполне может обозначать имя «ELSIE» («Элси»). При проверке я обнаружил, что именно такое сочетание образует окончание послания, повторявшегося трижды. Это, несомненно, была некая мольба, обращённая к «Элси». Так я добыл свои L, S и I. Но что же это была за мольба? В слове, стоявшем перед «Elsie», было всего четыре буквы, и оканчивалось оно на E. Разумеется, слово это могло быть только «COME» («приди»). Я перепробовал все прочие четырёхбуквенные слова, оканчивающиеся на E, но ни одно не подошло. Итак, теперь я владел буквами C, O и M и мог вновь взяться за первое послание, разбив его на слова и поставив точки вместо каждого ещё не разгаданного символа. При таком обращении оно вышло вот в каком виде:

.M .ERE ..E SL.NE.

— Так вот, первая буква может быть только A, что открытие в высшей степени полезное, ибо она встречается в этой короткой фразе не менее трёх раз; во втором слове проступает и H. Теперь получается:

AM HERE A.E SLANE.

Или, заполнив очевидные пробелы в имени:

AM HERE ABE SLANEY.

«Я здесь. Эйб Слейни». Букв у меня теперь было столько, что я мог с изрядной уверенностью приняться за второе послание, которое вышло вот в каком виде:

A. ELRI. ES.

Здесь я мог придать этому смысл, лишь подставив на место недостающих букв T и G и предположив, что имя это принадлежит некоему дому или трактиру, где остановился писавший.

Инспектор Мартин и я с величайшим вниманием слушали полный и ясный рассказ о том, как мой друг добился результатов, давших ему столь совершенную власть над нашими затруднениями.

— Что же вы предприняли затем, сэр? — спросил инспектор.

— У меня были все основания полагать, что этот Эйб Слейни — американец, ведь Эйб — это американское сокращение, да и всё началось с письма из Америки. Не меньше причин было думать, что за всем этим кроется некая преступная тайна. Намёки миссис Кьюбитт на её прошлое и нежелание довериться мужу — и то и другое указывало на это. Поэтому я отправил телеграмму моему другу Уилсону Харгриву из полицейского управления Нью-Йорка, который уже не раз пользовался моими познаниями в лондонских преступлениях. Я спросил его, знакомо ли ему имя Эйба Слейни. Вот его ответ: «Опаснейший бандит в Чикаго». В тот самый вечер, когда я получил его ответ, Хилтон Кьюбитт прислал мне последнее послание Слейни. Разгадав известные буквы, я получил вот что:

ELSIE .RE.ARE TO MEET THY GO.

Добавив P и D, я завершил послание, из которого стало ясно, что негодяй перешёл от уговоров к угрозам, а моё знакомство с чикагскими бандитами подсказывало, что он может весьма скоро претворить слова в дело. Я немедля отправился в Норфолк вместе с моим другом и коллегой доктором Уотсоном, но, увы, лишь для того, чтобы убедиться, что худшее уже свершилось.

— Работать вместе с вами над делом — это честь, — с жаром сказал инспектор. — Однако вы простите меня, если я скажу откровенно. Вы отвечаете лишь перед собой, а мне приходится держать ответ перед начальством. Если этот Эйб Слейни, живущий у Элриджа, и вправду убийца и если он скроется, пока я тут сижу, мне непременно грозят серьёзные неприятности.

— Вам нечего беспокоиться. Он и не подумает бежать.

— Откуда вы знаете?

— Бегство было бы признанием вины.

— Тогда поедем и арестуем его.

— Я жду его здесь с минуты на минуту.

— Но зачем ему приходить?

— Затем, что я написал ему и позвал его.

— Но это же невероятно, мистер Холмс! С чего ему приходить только потому, что вы его позвали? Разве такое приглашение не возбудит скорее его подозрений и не заставит бежать?

— Полагаю, я сумел составить письмо как надо, — сказал Шерлок Холмс. — И право же, если я не сильно ошибаюсь, вот и сам этот джентльмен шагает по дорожке к дому.

По тропинке, ведущей к дверям, размашисто шёл какой-то человек. Это был высокий, красивый, смуглолицый малый в костюме из серой фланели, в панаме, с торчащей чёрной бородой и большим, дерзким крючковатым носом; шагая, он размахивал тростью. Он вышагивал по дорожке с таким видом, будто всё здесь принадлежало ему, и мы услышали громкий, самоуверенный трезвон колокольчика.

— Полагаю, господа, — тихо проговорил Холмс, — нам лучше всего занять позицию за дверью. С таким молодцом всякая предосторожность не лишняя. Вам понадобятся наручники, инспектор. А разговор предоставьте мне.

С минуту мы ждали в молчании — одну из тех минут, что не забываются никогда. Затем дверь отворилась, и человек шагнул внутрь. В тот же миг Холмс приставил пистолет к его голове, а Мартин защёлкнул наручники на его запястьях. Всё было проделано так стремительно и ловко, что малый оказался беспомощен, ещё не успев понять, что на него напали. Он свирепо переводил пылающий чёрный взгляд с одного из нас на другого. Затем разразился горьким смехом.

— Что ж, господа, на сей раз ваша взяла. Похоже, я налетел на что-то твёрдое. Но я пришёл сюда по письму от миссис Хилтон Кьюбитт. Не говорите мне, что она в этом замешана! Не говорите, что она помогла подстроить мне ловушку!

— Миссис Хилтон Кьюбитт тяжело ранена и находится при смерти.

Человек издал хриплый крик горя, разнёсшийся по всему дому.

— Вы с ума сошли! — яростно закричал он. — Это его ранили, не её! Кто бы стал причинять зло маленькой Элси? Я, может, и угрожал ей — прости меня Господь! — но я не тронул бы и волоска на её прелестной головке. Возьмите свои слова назад — вы! Скажите, что она не ранена!

— Её нашли тяжело раненной рядом с мёртвым мужем.

С глубоким стоном он опустился на диван и спрятал лицо в скованные руки. Пять минут он молчал. Затем снова поднял лицо и заговорил с холодным спокойствием отчаяния.

— Мне нечего скрывать от вас, господа, — сказал он. — Если я и застрелил этого человека, так и он выстрелил в меня, а в том нет убийства. Но если вы думаете, что я мог причинить вред этой женщине, значит, вы не знаете ни меня, ни её. Говорю вам, не было на свете человека, который любил бы женщину сильнее, чем я любил её. Я имел на неё право. Она была обещана мне много лет назад. Кто такой этот англичанин, чтобы вставать между нами? Говорю вам, у меня было первое право на неё, и я лишь требовал своё.

— Она вырвалась из-под вашего влияния, когда поняла, что вы за человек, — сурово сказал Холмс. — Она бежала из Америки, чтобы скрыться от вас, и вышла замуж за достойного джентльмена в Англии. Вы выслеживали её, преследовали и превратили её жизнь в муку, чтобы вынудить её оставить мужа, которого она любила и уважала, и бежать с вами, которого она боялась и ненавидела. В итоге вы стали причиной гибели благородного человека и довели его жену до самоубийства. Вот ваш след в этом деле, мистер Эйб Слейни, и за него вы ответите перед законом.

— Если Элси умрёт, мне всё равно, что станет со мной, — сказал американец. Он разжал одну ладонь и посмотрел на смятую в ней записку. — Послушайте, мистер, — вскричал он, и в глазах его блеснуло подозрение, — уж не пытаетесь ли вы меня запугать? Если дама ранена так тяжело, как вы говорите, кто же тогда написал эту записку? — Он бросил её на стол.

— Её написал я, чтобы заманить вас сюда.

— Вы написали? Да во всём свете, кроме нашей шайки, никто не знал секрета пляшущих человечков. Как же вы могли её написать?

— Что один человек придумал, то другой сумеет разгадать, — сказал Холмс. — Вас ждёт кэб, чтобы отвезти в Норидж, мистер Слейни. Но пока у вас есть время хоть немного искупить причинённое вами зло. Известно ли вам, что на самой миссис Хилтон Кьюбитт лежало тяжкое подозрение в убийстве мужа и что лишь моё присутствие здесь да знания, коими я случайно располагал, спасли её от этого обвинения? Самое малое, чем вы обязаны ей, — сделать явным для всего света, что она никоим образом, ни прямо, ни косвенно, не повинна в его трагическом конце.

— Ничего лучшего я и не желаю, — сказал американец. — Думаю, лучшее, что я могу сделать для себя, — это выложить всю голую правду.

— Мой долг предупредить вас, что она будет обращена против вас, — воскликнул инспектор с той великолепной беспристрастностью, что свойственна британскому уголовному праву.

Слейни пожал плечами.

— Что ж, рискну, — сказал он. — Прежде всего я хочу, господа, чтобы вы поняли: я знал эту даму с той поры, когда она была ребёнком. Нас было семеро в одной шайке в Чикаго, и отец Элси был у нас главарём. Умный был человек старик Патрик. Это он придумал ту письменность, что сходит за детские каракули, если не знаешь к ней ключа. Так вот, Элси кое-что переняла из наших повадок, но дело это ей было не по нутру, а у неё водились кое-какие честные деньги, вот она и ускользнула от нас всех и перебралась в Лондон. Она была помолвлена со мной и, думаю, вышла бы за меня, если бы я взялся за другое ремесло, но она и знать не хотела ничего, что идёт против закона. Лишь после её замужества с этим англичанином я смог разузнать, где она. Я написал ей, но ответа не получил. Тогда я приехал сам, и, раз письма были без толку, я стал оставлять свои послания там, где она могла их прочесть.

— Так вот, я пробыл здесь уже месяц. Я жил на той ферме, где у меня была комната внизу, и мог выходить и возвращаться каждую ночь, а никто и ведать не ведал. Я старался как мог выманить Элси. Я знал, что она читает послания, ведь однажды она написала ответ под одним из них. Потом нрав мой взял надо мной верх, и я начал ей угрожать. Тогда она прислала мне письмо, умоляя уехать и говоря, что сердце её разобьётся, если на мужа падёт хоть какой-нибудь позор. Она писала, что спустится, когда муж уснёт, в три часа ночи, и поговорит со мной через крайнее окно, если после я уеду и оставлю её в покое. Она спустилась и принесла с собой деньги, пытаясь откупиться от меня. Это привело меня в бешенство, я схватил её за руку и попытался вытащить через окно. В этот миг вбежал муж с револьвером в руке. Элси упала на пол, и мы оказались лицом к лицу. Я тоже был при оружии и вскинул пистолет, чтобы отпугнуть его и дать себе уйти. Он выстрелил и промахнулся. Я спустил курок почти в тот же миг, и он рухнул. Я бросился прочь через сад и, убегая, услышал, как окно захлопнулось за мной. Вот вам истинная правда, господа, каждое слово, и больше я ничего об этом не знал, пока не примчался тот парнишка с запиской, из-за которой я и вошёл сюда, как последний дурак, и сам отдался вам в руки.

Пока американец говорил, к дому подъехал кэб. Внутри сидели двое полицейских в форме. Инспектор Мартин поднялся и тронул своего пленника за плечо.

— Нам пора.

— Могу я сперва увидеть её?

— Нет, она без сознания. Мистер Шерлок Холмс, надеюсь лишь, что, если мне когда-нибудь снова достанется важное дело, мне посчастливится иметь вас рядом.

Мы стояли у окна и смотрели вслед отъезжающему кэбу. Обернувшись, я заметил на столе комок бумаги, брошенный пленником. Это была записка, которой Холмс выманил его.

— Попробуйте-ка прочесть её, Уотсон, — с улыбкой сказал он.

В ней не было ни единого слова, лишь эта коротенькая цепочка пляшущих человечков:

ПРИХОДИ-СЮДА-НЕМЕДЛЕННО

— Если вы воспользуетесь шифром, который я вам объяснил, — сказал Холмс, — то увидите, что это попросту означает «Приходи сюда немедленно». Я был уверен, что от такого приглашения он не откажется, ведь он никак не мог вообразить, что оно исходит от кого-то, кроме дамы. Так что, дорогой мой Уотсон, мы в конце концов обратили пляшущих человечков во благо, тогда как они столь часто служили злу, и, думаю, я исполнил своё обещание дать вам нечто необычное для вашей записной книжки. Наш поезд в три сорок, и я полагаю, что к обеду мы будем уже на Бейкер-стрит.

Лишь одно слово в заключение. Американец Эйб Слейни был приговорён к смерти на зимней сессии суда в Норидже, но приговор его был заменён каторжными работами ввиду смягчающих обстоятельств и полной уверенности в том, что Хилтон Кьюбитт выстрелил первым. О миссис Хилтон Кьюбитт я знаю лишь то, что, по слухам, она совершенно поправилась и по сей день остаётся вдовой, посвятив всю свою жизнь заботе о бедных и управлению имением покойного мужа.