Глава 2 из 13

Подрядчик из Норвуда

— С точки зрения знатока преступного мира, — заметил мистер Шерлок Холмс, — Лондон сделался на редкость скучным городом со времени безвременной кончины покойного профессора Мориарти.

— Едва ли вы найдёте много добропорядочных горожан, которые с вами согласятся, — ответил я.

— Ну-ну, не стоит быть эгоистом, — сказал он с улыбкой, отодвигая стул от накрытого к завтраку стола. — Общество, разумеется, только выиграло, и никто не проиграл, кроме несчастного оставшегося не у дел специалиста, чьё ремесло сгинуло. Пока этот человек действовал, утренняя газета сулила бесконечные возможности. Часто это был лишь ничтожнейший след, Уотсон, едва уловимый намёк, но и того довольно было, чтобы дать мне понять, что великий злодейский ум где-то рядом, — так самое лёгкое дрожание краёв паутины напоминает о мерзком пауке, притаившемся в её центре. Мелкие кражи, бессмысленные нападения, беспричинные бесчинства — для человека, державшего в руках нить, всё это складывалось в единое связное целое. Для того, кто изучает высший преступный мир как науку, ни одна столица Европы не давала тех преимуществ, какими обладал тогда Лондон. Но теперь… — Он пожал плечами, с шутливым осуждением отзываясь о положении дел, к возникновению которого сам приложил столько усилий.

К тому времени, о котором я веду речь, Холмс уже несколько месяцев как вернулся, а я по его просьбе продал практику и снова поселился в нашей старой квартире на Бейкер-стрит. Мою скромную кенсингтонскую практику купил молодой врач по фамилии Вернер, на удивление без возражений заплативший ту наивысшую цену, какую я осмелился запросить, — обстоятельство, разъяснившееся лишь несколько лет спустя, когда я узнал, что Вернер приходится Холмсу дальним родственником и что деньги на самом деле дал мой друг.

Месяцы нашего сотрудничества оказались не столь уж лишёнными событий, как он утверждал, ибо, перебирая свои записи, я обнаруживаю, что к этому времени относится дело о бумагах экс-президента Мурильо, а также ужасное происшествие с голландским пароходом «Фрисланд», едва не стоившее жизни нам обоим. Однако его холодная и гордая натура всегда чуждалась всякого рода публичного восхваления, и он связал меня самым строгим обещанием не говорить более ни слова о нём самом, его методах и его успехах — запрет, который, как я уже пояснил, снят лишь теперь.

Мистер Шерлок Холмс, откинувшись на спинку стула после своего забавного протеста, неторопливо разворачивал утреннюю газету, когда наше внимание привлёк оглушительный звонок, за которым тотчас последовал глухой барабанный стук, словно кто-то колотил кулаком в наружную дверь. Когда её отворили, в прихожую ворвался бурный поток, торопливые шаги простучали вверх по лестнице, и мгновение спустя в комнату влетел молодой человек с безумными глазами — бледный, растрёпанный, тяжело дышащий. Он переводил взгляд с одного из нас на другого и под нашими вопрошающими взорами осознал, что этому бесцеремонному вторжению требуется некое извинение.

— Простите, мистер Холмс, — вскричал он. — Не вините меня. Я почти обезумел. Мистер Холмс, я тот самый несчастный Джон Гектор Макфарлейн.

Он произнёс это так, будто одно лишь имя должно было объяснить и его визит, и его манеру, но по невозмутимому лицу моего товарища я видел, что имя это говорит ему не больше, чем мне.

— Возьмите сигарету, мистер Макфарлейн, — сказал он, придвигая к нему портсигар. — Уверен, что при таких симптомах мой друг доктор Уотсон прописал бы вам успокоительное. Последние несколько дней стоит такая жара. Ну а теперь, если вы немного успокоились, будьте любезны сесть в это кресло и рассказать нам совершенно спокойно и не спеша, кто вы такой и чего вы хотите. Вы назвали своё имя так, словно я должен был его узнать, но уверяю вас, что, кроме очевидных фактов, что вы холостяк, стряпчий, масон и астматик, мне о вас решительно ничего не известно.

Хорошо знакомый с методами моего друга, я без труда проследил за ходом его умозаключений и заметил неопрятность одежды, связку юридических бумаг, брелок на цепочке и дыхание, которые их подсказали. Наш же клиент воззрился на него в изумлении.

— Да, всё это верно, мистер Холмс; и вдобавок я самый несчастный человек в Лондоне на эту минуту. Ради всего святого, не бросайте меня, мистер Холмс! Если за мной придут прежде, чем я закончу свой рассказ, заставьте их дать мне время, чтобы я мог поведать вам всю правду. Я пошёл бы в тюрьму спокойно, зная, что вы работаете на меня на воле.

— Арестовать вас! — сказал Холмс. — Это, право, весьма ра… весьма любопытно. По какому же обвинению вас собираются арестовать?

— По обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра из Нижнего Норвуда.

Выразительное лицо моего товарища выразило сочувствие, к которому, боюсь, примешивалась изрядная доля удовлетворения.

— Подумать только, — сказал он, — а ведь только что за завтраком я говорил моему другу доктору Уотсону, что сенсационные дела исчезли из наших газет.

Наш посетитель протянул дрожащую руку и взял «Дейли телеграф», всё ещё лежавший на коленях у Холмса.

— Если бы вы заглянули в неё, сэр, то с первого взгляда поняли бы, зачем я пришёл к вам сегодня утром. Мне кажется, будто моё имя и моё несчастье сейчас у всех на устах. — Он развернул газету, открывая центральную страницу. — Вот, взгляните, и с вашего позволения я вам это прочту. Послушайте, мистер Холмс. Заголовки такие: «Загадочное происшествие в Нижнем Норвуде. Исчезновение известного подрядчика. Подозрение в убийстве и поджоге. Ключ к преступнику». Вот тот самый ключ, по которому они уже идут, мистер Холмс, и я знаю, что он неминуемо ведёт ко мне. За мной следили от станции Лондон-Бридж, и я уверен, что они лишь ждут ордера, чтобы меня арестовать. Это разобьёт сердце моей матери — разобьёт ей сердце! — Он в муках страха заломил руки и стал раскачиваться в кресле взад-вперёд.

Я с интересом смотрел на этого человека, обвиняемого в совершении жестокого преступления. Он был белокур и хорош собой в блёклом, невыразительном роде, с испуганными голубыми глазами, гладко выбритым лицом и слабым, чувственным ртом. Лет ему было, вероятно, около двадцати семи, а по одежде и осанке он казался джентльменом. Из кармана его лёгкого летнего пальто торчала пачка бумаг с надписями, изобличавшая его профессию.

— Надо использовать то время, что у нас есть, — сказал Холмс. — Уотсон, будьте так добры, возьмите газету и прочтите заметку, о которой идёт речь.

Под броскими заголовками, которые процитировал наш клиент, я прочёл следующее наводящее на размышления повествование:

«Вчера поздно ночью, а может, рано утром в Нижнем Норвуде произошло событие, указывающее, как опасаются, на серьёзное преступление. Мистер Джонас Олдейкр — известный житель этого пригорода, где он много лет вёл своё дело подрядчика. Мистер Олдейкр — холостяк пятидесяти двух лет, проживает в Дип-Дин-Хаусе, в конце дороги того же названия, со стороны Сиденема. Он слывёт человеком эксцентричных привычек, скрытным и замкнутым. В последние годы он практически отошёл от дел, на которых, как говорят, скопил значительное состояние. Впрочем, за домом до сих пор сохраняется небольшой лесной склад, и вчера, около полуночи, поднялась тревога, что один из штабелей горит. Пожарные вскоре прибыли на место, но сухое дерево пылало с необычайной яростью, и остановить пожар удалось лишь после того, как штабель выгорел дотла. До этой минуты происшествие имело вид обыкновенного несчастного случая, но новые обстоятельства, похоже, указывают на серьёзное преступление. Удивление вызвало отсутствие хозяина усадьбы на месте пожара, и последовавшее дознание показало, что он исчез из дома. Осмотр его комнаты выявил, что постель не была разобрана, что стоявший в ней сейф открыт, что по комнате разбросан ряд важных бумаг и, наконец, что имеются следы смертельной борьбы — в комнате обнаружены слабые следы крови, а также дубовая трость с пятнами крови на рукоятке. Известно, что в ту ночь мистер Джонас Олдейкр принимал в своей спальне позднего посетителя, и найденная трость опознана как собственность этого лица — молодого лондонского стряпчего по имени Джон Гектор Макфарлейн, младшего компаньона фирмы „Грэм и Макфарлейн“, Грешем-Билдингс, 426, восточный почтовый округ. Полиция полагает, что располагает уликами, дающими весьма убедительный мотив для преступления, и в целом не приходится сомневаться, что за этим последуют сенсационные события.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО. — В момент, когда номер сдаётся в печать, ходят слухи, что мистер Джон Гектор Макфарлейн действительно арестован по обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра. Во всяком случае, достоверно известно, что ордер выдан. В расследовании в Норвуде появились новые и зловещие подробности. Помимо следов борьбы в комнате несчастного подрядчика, теперь стало известно, что французское окно его спальни (расположенной на первом этаже) было найдено открытым, что имелись следы, будто через них к дровяной куче тащили какой-то громоздкий предмет, и, наконец, утверждается, что среди угольного пепла кострища найдены обугленные останки. По версии полиции, совершено крайне сенсационное преступление: жертву забили до смерти в её собственной спальне, обшарили её бумаги, а мёртвое тело оттащили к дровяному штабелю, который затем подожгли, чтобы скрыть все следы преступления. Ведение уголовного расследования поручено опытным рукам инспектора Лестрейда из Скотленд-Ярда, который распутывает клубок с обычной для него энергией и проницательностью».

Шерлок Холмс выслушал это примечательное сообщение с закрытыми глазами, соединив кончики пальцев.

— В деле, бесспорно, есть кое-какие любопытные стороны, — сказал он своим томным тоном. — Позвольте прежде всего спросить, мистер Макфарлейн, каким образом вы до сих пор на свободе, если, судя по всему, улик достаточно, чтобы вас арестовать?

— Я живу в Торрингтон-Лодже, в Блэкхите, с родителями, мистер Холмс, но вчера вечером, задержавшись по делам с мистером Джонасом Олдейкром допоздна, остановился в гостинице в Норвуде и оттуда отправился на службу. Об этом деле я ничего не знал, пока не оказался в поезде, где и прочёл то, что вы сейчас слышали. Я тотчас понял, в какой ужасной опасности нахожусь, и поспешил вверить моё дело вам. Я не сомневаюсь, что меня арестовали бы либо в конторе в Сити, либо дома. От станции Лондон-Бридж за мной шёл человек, и я не сомневаюсь… Боже мой! Что это?

Это был удар колокольчика, за которым тотчас раздались тяжёлые шаги на лестнице. Мгновение спустя в дверях появился наш старый знакомый Лестрейд. Через его плечо я мельком увидел за дверью одного или двух полицейских в форме.

— Мистер Джон Гектор Макфарлейн? — произнёс Лестрейд.

Наш несчастный клиент поднялся с помертвевшим лицом.

— Я арестую вас за преднамеренное убийство мистера Джонаса Олдейкра из Нижнего Норвуда.

Макфарлейн обернулся к нам с жестом отчаяния и снова опустился в кресло, будто раздавленный.

— Одну минуту, Лестрейд, — сказал Холмс. — Получасом больше или меньше — для вас никакой разницы, а джентльмен как раз собирался изложить нам это в высшей степени любопытное дело, что могло бы помочь нам его распутать.

— Не думаю, что распутать его составит какой-либо труд, — мрачно заметил Лестрейд.

— И тем не менее, с вашего позволения, мне было бы весьма интересно выслушать его рассказ.

— Что ж, мистер Холмс, мне трудно вам в чём-либо отказать, ведь раз-другой в прошлом вы оказали услугу нашей службе, и мы в Скотленд-Ярде у вас в долгу, — сказал Лестрейд. — Но в то же время я обязан оставаться при своём арестанте и должен предупредить его, что всё сказанное им может быть использовано как улика против него.

— Ничего лучшего я и не желаю, — сказал наш клиент. — Я лишь прошу вас выслушать и признать чистую правду.

Лестрейд взглянул на часы.

— Даю вам полчаса, — сказал он.

— Прежде всего я должен объяснить, — начал Макфарлейн, — что о мистере Джонасе Олдейкре я ничего не знал. Имя его было мне знакомо, ибо много лет назад мои родители водили с ним знакомство, но потом они разошлись. Поэтому я был крайне удивлён, когда вчера, около трёх часов пополудни, он вошёл в мою контору в Сити. Но ещё больше я поразился, когда он сообщил мне цель своего визита. В руке у него было несколько листков из записной книжки, испещрённых наспех набросанными строчками, — вот они, — и он положил их на мой стол.

— «Вот моё завещание, — сказал он. — Я хочу, мистер Макфарлейн, чтобы вы придали ему надлежащую юридическую форму. Я посижу здесь, пока вы этим займётесь».

— Я принялся переписывать бумагу, и можете вообразить моё изумление, когда я обнаружил, что он, с некоторыми оговорками, оставляет мне всё своё состояние. Это был странный маленький человечек, похожий на хорька, с белёсыми ресницами, и когда я поднял на него глаза, то поймал на себе его цепкий серый взгляд, в котором сквозила усмешка. Читая условия завещания, я едва верил собственным глазам; но он объяснил, что он холостяк, что близких родственников у него почти нет, что в молодости он знавал моих родителей и что обо мне всегда слышал как о весьма достойном юноше, а потому уверен: его деньги попадут в честные руки. Разумеется, мне оставалось лишь, запинаясь, пробормотать слова благодарности. Завещание было должным образом составлено, подписано и засвидетельствовано моим клерком. Вот оно, на синей бумаге, а эти листки, как я уже сказал, — черновой набросок. Затем мистер Джонас Олдейкр сообщил мне, что имеется ряд документов — арендные договоры на застройку, купчие, закладные, ценные бумаги и тому подобное, — с которыми мне необходимо ознакомиться и вникнуть в их суть. По его словам, он не будет знать покоя, пока всё дело не будет улажено, и он умолял меня приехать в тот же вечер к нему домой в Норвуд, захватив с собой завещание, чтобы покончить со всеми делами. «Помните, мой мальчик, ни слова родителям об этом деле, пока всё не будет решено. Мы приготовим им маленький сюрприз». Он настаивал на этом с особым упорством и заставил меня твёрдо пообещать.

— Вы можете себе представить, мистер Холмс, что я был не в том настроении, чтобы отказывать ему в чём бы то ни было. Он был моим благодетелем, и всё моё желание сводилось к тому, чтобы исполнить его волю до последней мелочи. Поэтому я послал домой телеграмму, что у меня важное дело и что я не могу сказать, как поздно вернусь. Мистер Олдейкр говорил, что хотел бы поужинать со мной в девять, так как раньше этого часа его, возможно, не будет дома. Однако я с трудом отыскал его дом и добрался до него лишь около половины десятого. Я застал его…

— Одну минуту! — прервал Холмс. — Кто открыл вам дверь?

— Женщина средних лет — насколько я понимаю, его экономка.

— И, полагаю, именно она назвала ваше имя?

— Именно, — ответил Макфарлейн.

— Прошу вас, продолжайте.

Макфарлейн отёр влажный лоб и снова принялся за свой рассказ:

— Эта женщина провела меня в гостиную, где был накрыт скромный ужин. После этого мистер Джонас Олдейкр отвёл меня в свою спальню, где стоял массивный несгораемый шкаф. Он отпер его и достал груду документов, которые мы стали разбирать вместе. Мы закончили между одиннадцатью и двенадцатью. Он заметил, что не следует беспокоить экономку, и выпустил меня через свою застеклённую дверь, которая всё это время оставалась открытой.

— Штора была опущена? — спросил Холмс.

— Не поручусь, но, кажется, она была спущена только наполовину. Да, помню, как он поднял её, чтобы распахнуть дверь. Я не мог найти свою трость, и он сказал: «Ничего, мой мальчик, теперь, надеюсь, мы будем видеться часто, и я сохраню вашу трость до тех пор, пока вы не придёте за ней». Я оставил его там, шкаф был открыт, а бумаги, разложенные по пачкам, лежали на столе. Было уже так поздно, что я не мог вернуться в Блэкхит, и потому переночевал в «Анерли-Армз», а обо всём остальном узнал лишь утром, прочитав об этом ужасном деле.

— Что-нибудь ещё желаете спросить, мистер Холмс? — сказал Лестрейд, чьи брови не раз поднимались в продолжение этого замечательного объяснения.

— Нет, пока я не побываю в Блэкхите.

— Вы хотите сказать — в Норвуде, — поправил Лестрейд.

— О да, разумеется, именно это я и имел в виду, — отозвался Холмс со своей загадочной улыбкой. Лестрейд на опыте, признавать который ему было бы не по душе, убедился, что этот ум способен рассечь то, что для него самого оставалось непроницаемым. Я заметил, как он с любопытством взглянул на моего друга.

— Мне думается, я хотел бы вскоре перемолвиться с вами словом, мистер Шерлок Холмс, — сказал он. — А теперь, мистер Макфарлейн, у дверей стоят двое моих констеблей, и ждёт извозчик. — Несчастный молодой человек поднялся и, бросив на нас последний умоляющий взгляд, вышел из комнаты. Полицейские усадили его в кэб, но Лестрейд остался.

Холмс подобрал листки, составлявшие черновик завещания, и разглядывал их с выражением живейшего интереса на лице.

— В этом документе есть кое-какие любопытные подробности, не правда ли, Лестрейд? — сказал он, подвигая листки к нему.

Сыщик взглянул на них с недоумением.

— Первые несколько строк я разбираю, и эти, посреди второй страницы, и одну-две в конце. Они чётки, как печать, — сказал он, — но письмо между ними очень скверное, а в трёх местах я и вовсе ничего не могу прочесть.

— И что вы из этого заключаете? — спросил Холмс.

— А что заключаете вы?

— Что писалось это в поезде. Хороший почерк соответствует остановкам, дурной — движению, а совсем скверный — переезду через стрелки. Опытный эксперт сразу определил бы, что документ составлялся на пригородной линии, ибо нигде, кроме ближайших окрестностей большого города, стрелки не следуют так часто одна за другой. Если предположить, что всю дорогу он был занят составлением завещания, то поезд был экспрессом, останавливавшимся лишь единожды между Норвудом и Лондон-Бриджем.

Лестрейд расхохотался.

— Когда вы принимаетесь за свои теории, мистер Холмс, за вами не угнаться, — сказал он. — Но какое отношение это имеет к делу?

— Что ж, это подтверждает рассказ молодого человека в той мере, что завещание было составлено Джонасом Олдейкром во время его вчерашней поездки. Любопытно — не правда ли? — что человек составляет столь важный документ столь небрежным образом. Это наводит на мысль, что он не придавал ему особого практического значения. Так мог бы поступить человек, составлявший завещание, которому вовсе не собирался давать силу.

— Что ж, заодно он составил и собственный смертный приговор, — заметил Лестрейд.

— О, вы так полагаете?

— А вы разве нет?

— Что ж, это вполне возможно, но дело мне пока не ясно.

— Не ясно? Да что же тут может быть яснее? Вот молодой человек, который внезапно узнаёт, что, случись смерть некоего старика, к нему перейдёт состояние. Как он поступает? Он никому не говорит ни слова, но под каким-то предлогом устраивает так, чтобы в тот же вечер отправиться к своему клиенту. Он ждёт, пока единственный, кроме них, обитатель дома не ляжет спать, и тогда, в уединении комнаты, он убивает старика, сжигает его тело в поленнице и отправляется в соседнюю гостиницу. Следы крови в комнате и на трости весьма незначительны. Вероятно, он воображал, что убийство обойдётся без крови, и надеялся, что, если тело будет уничтожено, это скроет все следы того, каким образом наступила смерть, — следы, которые по какой-то причине должны были указать на него. Разве всё это не очевидно?

— Мне это представляется, любезный Лестрейд, чуточку чересчур очевидным, — сказал Холмс. — Вы не присовокупляете воображение к прочим своим замечательным качествам, но, если бы вы могли хоть на миг поставить себя на место этого молодого человека, разве выбрали бы вы для своего преступления именно ту ночь, что последовала за составлением завещания? Разве не показалось бы вам опасным ставить два события в столь тесную связь? Далее — разве выбрали бы вы случай, когда всем известно, что вы в доме, когда вас впустила служанка? И, наконец, разве стали бы вы прилагать столько усилий, чтобы скрыть тело, и при этом оставили бы собственную трость как улику, изобличающую вас? Признайтесь, Лестрейд, что всё это весьма маловероятно.

— Что до трости, мистер Холмс, то вы не хуже меня знаете, что преступник нередко теряет голову и делает то, чего хладнокровный человек избежал бы. Скорее всего, он побоялся возвращаться в комнату. Предложите-ка мне другую теорию, что уложилась бы в эти факты.

— Я мог бы с лёгкостью предложить вам полдюжины, — сказал Холмс. — Вот, к примеру, весьма возможная и даже вероятная. Дарю её вам безвозмездно. Старик показывает документы, явно имеющие ценность. Проходящий мимо бродяга видит их в окно, штора которого спущена лишь наполовину. Стряпчий уходит. Входит бродяга! Он хватает подвернувшуюся трость, убивает Олдейкра и, спалив тело, удаляется.

— Зачем бродяге сжигать тело?

— А коли на то пошло, зачем это Макфарлейну?

— Чтобы скрыть какую-нибудь улику.

— Возможно, бродяга хотел скрыть, что убийство вообще было совершено.

— А почему бродяга ничего не взял?

— Потому что это были бумаги, которые он не мог бы сбыть.

Лестрейд покачал головой, хотя мне показалось, что держался он уже не так безоговорочно уверенно, как прежде.

— Что ж, мистер Шерлок Холмс, ищите себе своего бродягу, а пока вы будете его искать, мы попридержим нашего человека. Будущее покажет, кто прав. Обратите-ка внимание вот на что, мистер Холмс: насколько нам известно, ни одна из бумаг не пропала, а наш арестант — единственный в мире человек, у которого не было причин их брать, ибо он был законным наследником и в любом случае получил бы их.

Моего друга это замечание, казалось, задело.

— Я не намерен отрицать, что улики в известном смысле весьма веско свидетельствуют в пользу вашей теории, — сказал он. — Я лишь хочу указать, что возможны и другие теории. Как вы говорите, будущее решит. Всего доброго! Смею думать, что в течение дня я загляну в Норвуд и посмотрю, как продвигаются ваши дела.

Когда сыщик удалился, мой друг поднялся и стал собираться к дневным трудам с оживлённым видом человека, которому предстоит приятное занятие.

— Первым делом, Уотсон, — сказал он, торопливо влезая в сюртук, — я, как уже говорил, должен направиться в Блэкхит.

— А почему не в Норвуд?

— Потому что в этом деле одно необычайное происшествие следует по пятам за другим. Полиция совершает ошибку, сосредоточивая внимание на втором, поскольку именно оно оказывается собственно преступлением. Но мне очевидно, что логичнее всего подступиться к делу, попытавшись прежде пролить свет на первое происшествие — на странное завещание, столь внезапно составленное и в пользу столь неожиданного наследника. Быть может, это отчасти прояснит то, что последовало. Нет, дорогой друг, не думаю, что вы можете мне помочь. Опасности не предвидится, иначе я и помыслить бы не мог отправиться без вас. Надеюсь, что, увидев вас вечером, я смогу доложить, что сумел сделать что-нибудь для этого несчастного юноши, вверившего себя моему покровительству.

Было уже поздно, когда мой друг вернулся, и по одному взгляду на его осунувшееся, встревоженное лицо я понял, что радужные надежды, с которыми он отправлялся, не оправдались. Целый час он пиликал на скрипке, силясь успокоить свои взбудораженные чувства. Наконец он отбросил инструмент и пустился в подробный отчёт о своих злоключениях.

— Всё идёт скверно, Уотсон, — скверно донельзя. Перед Лестрейдом я держался бодро, но, честное слово, я начинаю думать, что на сей раз малый на верном пути, а мы на ложном. Все мои инстинкты твердят одно, а все факты — другое, и я весьма опасаюсь, что британские присяжные ещё не достигли той высоты ума, чтобы предпочесть мои теории фактам Лестрейда.

— Вы ездили в Блэкхит?

— Да, Уотсон, я побывал там и очень скоро выяснил, что покойный и оплакиваемый Олдейкр был изрядным негодяем. Отец был в отъезде, в поисках сына. Мать оказалась дома — маленькая, пушистая, голубоглазая особа, вся дрожавшая от страха и негодования. Разумеется, она и мысли не допускала о его виновности. Но не выражала она и ни удивления, ни сожаления по поводу участи Олдейкра. Напротив, она говорила о нём с такой горечью, что, сама того не сознавая, немало укрепляла позицию полиции, ибо, разумеется, если её сын слышал, как она отзывалась об этом человеке подобным образом, это могло расположить его к ненависти и насилию. «Он был скорее злобной и хитрой обезьяной, нежели человеческим существом, — сказала она, — и всегда был таким, ещё с молодых лет».

— «Вы знали его в ту пору?» — спросил я.

— «Да, я знала его хорошо; более того, он был давним моим воздыхателем. Слава богу, что у меня хватило разума отвернуться от него и выйти за человека получше, пусть и победнее. Я была помолвлена с ним, мистер Холмс, когда до меня дошла возмутительная история о том, как он выпустил кошку в вольер с птицами, и я была так потрясена его зверской жестокостью, что не пожелала более иметь с ним никакого дела». Она порылась в конторке и вскоре извлекла фотографию женщины, постыдно изуродованную и исполосованную ножом. «Это моя собственная фотография, — сказала она. — Он прислал мне её в таком виде вместе со своим проклятием в утро моей свадьбы».

— «Что ж, — сказал я, — по крайней мере теперь он вас простил, коль скоро оставил всё своё имущество вашему сыну».

— «Ни мой сын, ни я не желаем ничего от Джонаса Олдейкра, ни от живого, ни от мёртвого! — воскликнула она с достойным негодованием. — Есть Бог на небесах, мистер Холмс, и тот самый Бог, что покарал этого нечестивца, в свой срок явит, что руки моего сына неповинны в его крови».

— Ну, я испробовал одну-две зацепки, но не смог добраться ни до чего, что подкрепило бы нашу гипотезу, зато нашёл несколько обстоятельств, ей противоречащих. В конце концов я махнул на это рукой и отправился в Норвуд.

— Это место, дом под названием Дип-Дин-Хаус, представляет собой большую современную виллу из вызывающе-яркого кирпича, отступающую вглубь собственного участка; перед ней разбита лужайка с купами лавров. Справа, поодаль от дороги, находился лесной склад, где и случился пожар. Вот тебе грубый набросок на листке из моей записной книжки. Это окно слева — то самое, что выходит в комнату Олдейкра. В него, как видишь, можно заглянуть прямо с дороги. Пожалуй, это единственное утешение, какое выпало мне сегодня. Лестрейда там не оказалось, но его старший констебль оказал мне честь. Они только что напали на настоящий клад. Всё утро они провели, разгребая пепел на месте сгоревшей поленницы, и, помимо обугленных органических останков, добыли несколько потускневших металлических дисков. Я осмотрел их со всем тщанием, и не осталось никаких сомнений, что это были пуговицы от брюк. Я даже различил на одной из них имя «Хайамс» — так звали портного Олдейкра. Затем я самым внимательным образом обследовал лужайку в поисках знаков и следов, но эта засуха сделала всё вокруг твёрдым, как железо. Ничего не удалось разглядеть, кроме того, что какое-то тело или тюк протащили сквозь низкую бирючиновую изгородь, тянущуюся в одну линию с поленницей. Всё это, разумеется, отлично согласуется с официальной версией. Я ползал по лужайке под палящим августовским солнцем, но по прошествии часа поднялся не мудрее прежнего.

— Так вот, после этого фиаско я вошёл в спальню и осмотрел и её. Пятна крови были совсем незначительны — просто мазки да потёки, но, вне всякого сомнения, свежие. Трость уже унесли, но и там следы были едва заметны. В том, что трость принадлежит нашему клиенту, сомневаться не приходится. Он сам это признаёт. На ковре можно было различить отпечатки ног обоих мужчин, но ни единого следа третьего лица — и это опять же козырь противной стороны. Они всё время наращивали свой счёт, а мы стояли на мёртвой точке.

— Лишь один слабый проблеск надежды выпал мне на долю — да и тот обернулся ничем. Я осмотрел содержимое сейфа, большая часть которого была вынута и оставлена на столе. Бумаги были уложены в запечатанные конверты, один или два из которых полиция уже вскрыла. Насколько я мог судить, особой ценности они не представляли, да и банковская книжка не свидетельствовала о том, что мистер Олдейкр располагал столь уж значительными средствами. Однако мне показалось, что не все бумаги были на месте. Встречались упоминания о каких-то документах — возможно, более ценных, — которых я так и не нашёл. Разумеется, если бы мы могли это твёрдо доказать, довод Лестрейда обратился бы против него самого, ибо кто станет красть то, что и без того вскоре унаследует?

— Наконец, обшарив все прочие укрытия и не взяв никакого следа, я попытал счастья с экономкой. Зовут её миссис Лексингтон — маленькая, смуглая, молчаливая особа с подозрительным, косящим взглядом. Она могла бы кое-что нам поведать, если бы захотела, — в этом я убеждён. Но она была нема, как воск. Да, она впустила мистера Макфарлейна в половине десятого. Лучше бы у неё отсохла рука, прежде чем она это сделала. Спать она легла в половине одиннадцатого. Её комната находилась в другом конце дома, и она ничего не могла слышать из того, что там происходило. Мистер Макфарлейн оставил свою шляпу, а также, насколько ей помнится, и трость в прихожей. Разбудил её крик о пожаре. Её бедный, милый хозяин был, без сомнения, убит. Были ли у него враги? Что ж, враги есть у всякого, но мистер Олдейкр держался особняком и встречался с людьми лишь по делу. Пуговицы она видела и уверена, что они от той одежды, которую он носил накануне вечером. Поленница была очень сухой, ведь дождя не было целый месяц. Она вспыхнула, как трут, и к тому времени, когда экономка подбежала к месту, ничего уже не было видно, кроме пламени. И она, и все пожарные чувствовали, как оттуда несёт горелым мясом. О бумагах и о частных делах мистера Олдейкра она ничего не знала.

— Вот тебе, дорогой мой Уотсон, и весь мой отчёт о неудаче. И всё же… и всё же… — он стиснул худые руки в порыве убеждённости, — я знаю, что тут всё неправильно. Я чувствую это нутром. Есть что-то, что не вышло наружу, и эта экономка о том знает. В её глазах была этакая угрюмая непокорность, какая сопутствует лишь виновному знанию. Впрочем, что толку об этом рассуждать, Уотсон; и если нам не подвернётся какая-нибудь счастливая случайность, боюсь, «Дело об исчезновении в Норвуде» так и не войдёт в ту летопись наших успехов, которую, как я предвижу, терпеливой публике рано или поздно придётся стерпеть.

— Но ведь наверняка, — сказал я, — внешность этого молодого человека немало значила бы для любых присяжных?

— Это опасный довод, дорогой Уотсон. Помнишь того страшного убийцу, Берта Стивенса, что просил нас вытащить его из беды в восемьдесят седьмом? Видал ли ты когда-нибудь более кроткого молодого человека, будто прямо из воскресной школы?

— Это правда.

— Если нам не удастся установить иную версию, этот человек погиб. В том деле, что теперь можно против него выставить, вряд ли найдёшь хоть одну прореху, а всё дальнейшее расследование лишь укрепляло его. Кстати, есть одна любопытная мелочь касательно этих бумаг, которая может послужить нам отправной точкой для дознания. Просматривая банковскую книжку, я обнаружил, что скудость остатка объясняется главным образом крупными чеками, выписанными в течение минувшего года на имя некоего мистера Корнелиуса. Признаюсь, мне было бы небезынтересно узнать, кто таков этот мистер Корнелиус, с которым отставной строитель ведёт столь крупные денежные операции. Не приложил ли он руку к этому делу? Корнелиус может оказаться биржевым маклером, но мы не нашли никаких ценных бумаг, соответствующих этим крупным выплатам. За неимением иных указаний мои изыскания должны теперь направиться в сторону наведения справок в банке о том господине, что обналичивал эти чеки. Но боюсь, мой дорогой друг, что наше дело закончится бесславно тем, что Лестрейд повесит нашего клиента, а это, несомненно, станет триумфом Скотленд-Ярда.

Не знаю, много ли Шерлок Холмс спал в ту ночь, но, когда я спустился к завтраку, я застал его бледным и измождённым; его блестящие глаза казались ещё ярче от тёмных теней вокруг них. Ковёр вокруг кресла был усыпан окурками сигарет и ранними выпусками утренних газет. На столе лежала распечатанная телеграмма.

— Что скажешь об этом, Уотсон? — спросил он, перебросив её мне.

Телеграмма была из Норвуда и гласила следующее:

«Получены важные новые улики. Вина Макфарлейна установлена окончательно. Советую отказаться от дела. — Лестрейд».

— Звучит серьёзно, — сказал я.

— Это Лестрейд победно прокукарекал, — отозвался Холмс с горькой усмешкой. — И всё же отказываться от дела, пожалуй, преждевременно. В конце концов, важные новые улики — оружие обоюдоострое и, весьма возможно, ударят совсем не в ту сторону, в какую полагает Лестрейд. Заканчивай завтрак, Уотсон, и мы отправимся вместе да посмотрим, что тут можно предпринять. Чувствую, что сегодня мне понадобится твоё общество и твоя нравственная поддержка.

Сам мой друг завтракать не стал, ибо одна из его особенностей заключалась в том, что в минуты наивысшего напряжения он не позволял себе никакой пищи, и мне доводилось видеть, как он злоупотреблял своей железной выносливостью до того, что падал в обморок от чистого истощения. «Сейчас я не могу расходовать силы и нервную энергию на пищеварение», — говаривал он в ответ на мои медицинские увещевания. Поэтому я не удивился, когда в то утро он оставил нетронутую трапезу позади и вместе со мной отправился в Норвуд. Толпа болезненно любопытствующих зевак всё ещё теснилась вокруг Дип-Дин-Хауса, который оказался в точности такой пригородной виллой, какой я его себе рисовал. За воротами нас встретил Лестрейд, с лицом, пылающим торжеством, и с грубо-победоносными манерами.

— Ну что, мистер Холмс, доказали вы уже, что мы ошибаемся? Нашли своего бродягу? — воскликнул он.

— Я не пришёл решительно ни к какому заключению, — ответил мой спутник.

— Зато мы пришли к своему ещё вчера, и теперь оно оказывается верным, так что вам придётся признать, что на сей раз мы немного вас опередили, мистер Холмс.

— У вас, безусловно, такой вид, будто произошло нечто необычайное, — сказал Холмс.

Лестрейд громко рассмеялся.

— Вы не любите проигрывать, как и все мы, — сказал он. — Нельзя же вечно рассчитывать, что всё будет по-твоему, не так ли, доктор Уотсон? Прошу сюда, джентльмены, и, думаю, я сумею раз и навсегда убедить вас, что это преступление совершил Джон Макфарлейн.

Он провёл нас по коридору и вывел в тёмную прихожую за ним.

— Вот здесь молодой Макфарлейн, должно быть, вышел за своей шляпой, когда дело было сделано, — сказал он. — А теперь взгляните вот на это. — С драматической внезапностью он чиркнул спичкой и при её свете обнажил кровавое пятно на выбеленной стене. Когда он поднёс спичку ближе, я увидел, что это было нечто большее, чем просто пятно. Это был отчётливый отпечаток большого пальца.

— Взгляните-ка на это в вашу лупу, мистер Холмс.

— Да, я как раз это и делаю.

— Вам ведь известно, что нет двух одинаковых отпечатков пальца?

— Что-то в этом роде я слыхал.

— Тогда извольте сравнить этот отпечаток вот с этим восковым слепком правого большого пальца молодого Макфарлейна, снятым по моему распоряжению нынче утром.

Когда он поднёс восковой слепок вплотную к кровавому пятну, не нужно было и лупы, чтобы увидеть, что оба, вне всякого сомнения, оставлены одним и тем же пальцем. Мне стало очевидно, что наш злополучный клиент погиб.

— Это решает дело, — сказал Лестрейд.

— Да, это решает дело, — невольно повторил я.

— Это решает дело, — сказал Холмс.

Что-то в его тоне зацепило мой слух, и я обернулся, чтобы взглянуть на него. С его лицом произошла необычайная перемена. Оно корчилось от внутреннего веселья. Оба его глаза сияли, точно звёзды. Мне показалось, что он делает отчаянные усилия, чтобы сдержать судорожный приступ хохота.

— Боже мой! Боже мой! — произнёс он наконец. — Ну кто бы мог подумать! И как же, право, обманчива бывает внешность! Такой приятный на вид молодой человек! Это урок нам — не доверять собственному суждению, не так ли, Лестрейд?

— Да, кое-кто из нас чересчур склонен к самоуверенности, мистер Холмс, — сказал Лестрейд. Наглость этого человека приводила в бешенство, но выказать возмущение мы не могли.

— Какое провидение, что этот молодой человек прижал правый большой палец к стене, снимая шляпу с крючка! Такое, если вдуматься, вполне естественное движение. — Холмс был внешне спокоен, но всё его тело извивалось от подавляемого волнения, пока он говорил.

— Кстати, Лестрейд, кто сделал это замечательное открытие?

— Это экономка, миссис Лексингтон, обратила на него внимание ночного констебля.

— Где был ночной констебль?

— Он оставался на страже в спальне, где было совершено преступление, чтобы следить, как бы чего не тронули.

— Но отчего же полиция не заметила этот след ещё вчера?

— Что ж, у нас не было особой причины тщательно осматривать прихожую. К тому же место это, как видите, не слишком заметное.

— Да, да, разумеется. Полагаю, нет никаких сомнений, что след был здесь ещё вчера?

Лестрейд посмотрел на Холмса так, словно решил, что тот лишается рассудка. Признаюсь, я и сам был удивлён как его весёлым нравом, так и этим довольно диким замечанием.

— Не думаете же вы, что Макфарлейн вышел из тюрьмы глухой ночью, чтобы усилить улики против самого себя, — сказал Лестрейд. — Пусть любой эксперт в мире рассудит, его ли это отпечаток пальца или нет.

— Это, бесспорно, отпечаток его пальца.

— Ну вот, этого и довольно, — сказал Лестрейд. — Я человек практический, мистер Холмс, и, раздобыв улики, прихожу к своим выводам. Если у вас найдётся что сказать, вы застанете меня в гостиной за составлением отчёта.

Холмс уже вернул себе невозмутимость, хотя мне всё ещё чудились проблески веселья в его выражении.

— Боже мой, весьма прискорбный оборот, Уотсон, не правда ли? — сказал он. — И всё же в нём есть примечательные особенности, которые сулят нашему клиенту кое-какие надежды.

— Рад это слышать, — сказал я от всей души. — Я уж боялся, что для него всё кончено.

— Я едва ли зашёл бы так далеко, дорогой Уотсон. Дело в том, что в этой улике, которой наш друг придаёт столько значения, есть один поистине серьёзный изъян.

— Неужели, Холмс! Какой же?

— Да только тот, что мне доподлинно известно: этого следа не было, когда я осматривал прихожую вчера. А теперь, Уотсон, давай немного прогуляемся на солнышке.

С мыслями в смятении, но с сердцем, в которое возвращалось некое тепло надежды, я сопровождал своего друга в прогулке по саду. Холмс поочерёдно оглядел каждую стену дома и осмотрел их с большим интересом. Затем он повёл меня внутрь и обошёл всё здание от подвала до чердака. Большинство комнат были без мебели, но Холмс тем не менее самым тщательным образом осмотрел их все. Наконец, в верхнем коридоре, тянувшемся вдоль трёх пустующих спален, его вновь охватил приступ веселья.

— В этом деле поистине есть весьма своеобразные черты, Уотсон, — сказал он. — Думаю, теперь самое время посвятить в нашу тайну нашего друга Лестрейда. Он позабавился за наш счёт, и, пожалуй, мы можем отплатить ему тем же, если моё истолкование этой загадки верно. Да, да, кажется, я вижу, как нам следует к ней подступиться.

Инспектор Скотленд-Ярда всё ещё сидел в гостиной за писаниной, когда Холмс прервал его.

— Насколько я понимаю, вы составляете отчёт об этом деле, — сказал он.

— Именно так.

— Не кажется ли вам, что это несколько преждевременно? Я не могу отделаться от мысли, что ваши улики неполны.

Лестрейд слишком хорошо знал моего друга, чтобы пренебречь его словами. Он отложил перо и с любопытством посмотрел на него.

— Что вы хотите сказать, мистер Холмс?

— Только то, что есть важный свидетель, которого вы не видели.

— Можете вы его предъявить?

— Полагаю, что могу.

— Тогда сделайте это.

— Приложу все старания. Сколько у вас констеблей?

— Трое поблизости, стоит их кликнуть.

— Превосходно! — сказал Холмс. — Смею ли я спросить, все ли они рослые, крепкие люди с зычными голосами?

— Не сомневаюсь, что так, хотя не пойму, при чём тут их голоса.

— Быть может, я помогу вам разглядеть и это, и кое-что ещё, — сказал Холмс. — Будьте любезны, позовите ваших людей, и я попробую.

Пять минут спустя трое полицейских собрались в передней.

— В сарае вы найдёте изрядное количество соломы, — сказал Холмс. — Прошу вас внести сюда две охапки. Полагаю, это весьма поспособствует тому, чтобы явить требуемого мне свидетеля. Благодарю вас. У вас, Уотсон, кажется, есть в кармане спички. Теперь, мистер Лестрейд, я попрошу вас всех подняться со мной на верхнюю площадку.

Как я уже говорил, там был широкий коридор, тянувшийся вдоль трёх пустых спален. В одном конце его Шерлок Холмс выстроил всех нас; констебли ухмылялись, а по лицу Лестрейда пробегали, сменяя друг друга, изумление, ожидание и насмешка. Холмс стоял перед нами с видом фокусника, готового показать свой номер.

— Не пошлёте ли вы одного из констеблей за двумя вёдрами воды? Положите солому на пол вот здесь, чтобы она не касалась стен ни с той, ни с другой стороны. Ну, кажется, теперь всё готово.

Лицо Лестрейда начало багроветь от гнева.

— Не знаю, играете ли вы с нами в какую-то игру, мистер Шерлок Холмс, — сказал он. — Если вам что-то известно, вы наверняка можете сказать это и без всего этого шутовства.

— Уверяю вас, милейший Лестрейд, что у меня есть отличная причина для всего, что я делаю. Быть может, вы припомните, как несколько часов назад немного подтрунивали надо мной, когда солнце светило на вашей стороне изгороди, — так что не сетуйте, что теперь я позволю себе чуточку торжественности и церемоний. Не откроете ли вы, Уотсон, вон то окно, а затем не поднесёте ли спичку к краю соломы?

Я так и сделал, и, подхваченный сквозняком, серый клуб дыма закружился по коридору, пока сухая солома трещала и полыхала.

— Теперь посмотрим, сумеем ли мы отыскать для вас этого свидетеля, Лестрейд. Прошу всех подхватить крик «Пожар!». Итак: раз, два, три…

— Пожар! — заорали мы все хором.

— Благодарю. Побеспокою вас ещё раз.

— Пожар!

— Ещё разок, господа, и все вместе.

— Пожар! — Крик наш, должно быть, разнёсся по всему Норвуду.

Не успел он смолкнуть, как произошло нечто поразительное. В конце коридора, там, где, казалось, была сплошная стена, внезапно распахнулась дверь, и оттуда, точно кролик из норы, выскочил маленький высохший человечек.

— Превосходно! — спокойно сказал Холмс. — Уотсон, ведро воды на солому. Так, довольно! Лестрейд, позвольте представить вам вашего главного пропавшего свидетеля — мистера Джонаса Олдейкра.

Сыщик уставился на новоприбывшего в тупом изумлении. Тот же щурился на ярком свету коридора и всматривался то в нас, то в тлеющий костёр. Лицо у него было отвратительное — хитрое, порочное, злобное, с бегающими светло-серыми глазами и белёсыми ресницами.

— Что же это такое? — вымолвил наконец Лестрейд. — Чем это вы всё это время занимались, а?

Олдейкр неловко рассмеялся, отшатываясь от разъярённого багрового лица разгневанного сыщика.

— Я не причинил никакого вреда.

— Никакого вреда? Да вы сделали всё, чтобы отправить на виселицу невинного человека! Если бы не этот вот джентльмен, не уверен, что вам бы это не удалось.

Жалкое существо принялось хныкать.

— Право же, сэр, это была всего лишь моя невинная шутка.

— Ах, шутка? Обещаю вам, смеяться будете не вы. Уведите его вниз и держите в гостиной, пока я не приду. Мистер Холмс, — продолжал он, когда те ушли, — я не мог говорить при констеблях, но в присутствии доктора Уотсона не постесняюсь сказать, что это самое блестящее из всего, что вы до сих пор совершили, хотя для меня остаётся загадкой, как вы это проделали. Вы спасли жизнь невинному человеку и предотвратили тяжкий скандал, который погубил бы мою репутацию в полиции.

Холмс улыбнулся и хлопнул Лестрейда по плечу.

— Вместо того чтобы погибнуть, милейший сэр, ваша репутация, как вы убедитесь, неимоверно возрастёт. Внесите лишь кое-какие поправки в тот отчёт, что вы писали, и все поймут, как непросто пустить пыль в глаза инспектору Лестрейду.

— И вы не хотите, чтобы упоминалось ваше имя?

— Нисколько. Работа сама по себе награда. Быть может, в некий отдалённый день и мне достанется толика славы, когда я позволю моему усердному летописцу вновь разложить свои листы, — не так ли, Уотсон? Ну а теперь давайте поглядим, где же таилась эта крыса.

В шести футах от торца коридора поперёк был возведён простенок из дранки и штукатурки с искусно спрятанной в нём дверью. Внутри туда пробивался свет сквозь щели под карнизом. Там оказалось несколько предметов мебели, запас пищи и воды, а также немало книг и бумаг.

— Вот в чём выгода быть строителем, — сказал Холмс, когда мы вышли. — Он сумел устроить себе укромный тайник без сообщников — если не считать, разумеется, его драгоценной экономки, которую я на вашем месте, Лестрейд, не мешкая присоединил бы к вашей добыче.

— Я последую вашему совету. Но как вы узнали об этом месте, мистер Холмс?

— Я убедил себя, что этот молодчик прячется в доме. Когда я вымерил шагами один коридор и обнаружил, что он на шесть футов короче соответствующего внизу, стало довольно ясно, где он засел. Я рассудил, что у него не хватит духу лежать смирно при тревоге о пожаре. Мы, конечно, могли бы войти и взять его, но мне было забавно заставить его выдать себя. К тому же я был у вас в долгу за небольшую мистификацию, Лестрейд, — за ваши утренние подтрунивания.

— Что ж, сэр, тут вы со мной, безусловно, поквитались. Но как, скажите на милость, вы вообще узнали, что он в доме?

— Отпечаток большого пальца, Лестрейд. Вы сказали, что это решающая улика, — так оно и было, но совсем в ином смысле. Я знал, что накануне его там не было. Я, как вы могли заметить, уделяю немало внимания мелочам и осмотрел переднюю; я был уверен, что стена чиста. Стало быть, отпечаток появился ночью.

— Но каким образом?

— Очень просто. Когда те пакеты запечатывали, Джонас Олдейкр попросил Макфарлейна закрепить одну из печатей, прижав большой палец к мягкому воску. Всё это делалось так быстро и так естественно, что, смею думать, сам молодой человек этого и не помнит. Весьма вероятно, так оно вышло случайно, и Олдейкр сам не имел тогда понятия, для чего это ему пригодится. Размышляя над делом в своём логове, он вдруг сообразил, какую совершенно убийственную улику он может сфабриковать против Макфарлейна, воспользовавшись этим отпечатком. Не было ничего проще, чем снять восковой слепок с печати, смочить его тем немногим количеством крови, какое он мог добыть уколом булавки, и оттиснуть след на стене среди ночи — либо собственной рукой, либо рукой экономки. Если вы порыщете среди тех бумаг, что он унёс с собою в убежище, ставлю на что угодно, что вы найдёте печать с отпечатком большого пальца.

— Изумительно! — сказал Лестрейд. — Изумительно! В вашем изложении всё ясно как кристалл. Но какова же цель этого хитроумного обмана, мистер Холмс?

Меня забавляло, как надменные повадки сыщика вдруг сменились повадками ребёнка, задающего вопросы учителю.

— Что ж, полагаю, это объяснить не так уж трудно. Тот джентльмен, что ожидает нас внизу, — человек весьма коварный, злобный и мстительный. Вы ведь знаете, что когда-то мать Макфарлейна ему отказала? Не знаете! Я же говорил вам ехать сначала в Блэкхит, а в Норвуд после. Так вот, эта обида — как он её воспринимал — застряла занозой в его порочном, изворотливом уме, и всю жизнь он жаждал мести, но не видел случая. За последние год-два дела его пошатнулись — тайные спекуляции, полагаю, — и он оказался в скверном положении. Он решает надуть своих кредиторов и с этой целью выписывает крупные чеки на имя некоего мистера Корнелиуса, каковой, воображаю, и есть он сам под другим именем. Этих чеков я ещё не проследил, но не сомневаюсь, что они вносились под этим именем в каком-нибудь провинциальном городке, где Олдейкр время от времени вёл двойное существование. Он намеревался вовсе переменить имя, снять эти деньги и исчезнуть, начав жизнь заново где-нибудь в другом месте.

— Что ж, это вполне правдоподобно.

— Ему пришло на ум, что, скрывшись, он собьёт со следа всякую погоню и заодно жестоко, сполна отомстит своей давней возлюбленной, если сумеет создать впечатление, будто его убил её единственный сын. Это был шедевр злодейства, и он исполнил его как истинный мастер. Мысль о завещании, дающем очевидный мотив для преступления, тайный визит, скрытый даже от собственных родителей, оставленная трость, кровь, звериные останки и пуговицы в дровяной куче — всё было превосходно. Это была сеть, из которой, как мне казалось ещё несколько часов назад, не было никакого выхода. Но ему недоставало высшего дара художника — умения вовремя остановиться. Он захотел улучшить то, что и так было безупречно, — затянуть петлю ещё туже на шее своей несчастной жертвы — и тем самым всё погубил. Спустимся, Лестрейд. Есть один-два вопроса, которые я хотел бы ему задать.

Злобное существо сидело в собственной гостиной, а по обе стороны от него стояли по полицейскому.

— Это была шутка, милейший сэр, — невинная шутка, не более того, — беспрестанно ныл он. — Уверяю вас, сэр, что я попросту укрылся, дабы поглядеть, какое впечатление произведёт моё исчезновение, и я убеждён, что вы не будете столь несправедливы, чтобы вообразить, будто я допустил бы, чтобы с бедным юным мистером Макфарлейном приключилась хоть какая-то беда.

— Это уж пусть решает суд присяжных, — сказал Лестрейд. — Так или иначе, мы привлечём вас за сговор, а то и за покушение на убийство.

— И вам, вероятно, предстоит убедиться, что ваши кредиторы наложат арест на банковский счёт мистера Корнелиуса, — сказал Холмс.

Человечек вздрогнул и обратил на моего друга свои злобные глаза.

— Мне есть за что вас благодарить, — сказал он. — Быть может, когда-нибудь я расквитаюсь по долгу.

Холмс снисходительно улыбнулся.

— Сдаётся мне, что на несколько ближайших лет ваше время будет занято весьма плотно, — сказал он. — Кстати, что ещё, помимо старых брюк, вы подбросили в дровяную кучу? Дохлую собаку, кроликов или что? Не скажете? Ай-ай-ай, как это нелюбезно с вашей стороны! Ну-ну, смею полагать, что пары кроликов достанет, чтобы объяснить и кровь, и обугленный пепел. Если вы, Уотсон, когда-нибудь возьмётесь описать эту историю, кролики вполне сослужат вам службу.