Глава 4 из 13

Одинокая велосипедистка

С 1894 по 1901 год включительно мистер Шерлок Холмс был человеком чрезвычайно занятым. Можно смело утверждать, что за эти восемь лет не случилось ни одного сколько-нибудь запутанного громкого дела, к которому его не призвали бы за советом; кроме того, было и множество частных случаев — иные из них самого запутанного и необычайного свойства, — где он играл видную роль. Плодом этого долгого периода непрерывного труда стали как поразительные успехи, так и несколько неизбежных неудач. Поскольку я вёл самые подробные записи обо всех этих делах, а во многих и сам принимал непосредственное участие, легко представить, сколь непросто мне решить, какое из них вынести на суд читателя. Однако я останусь верен прежнему своему правилу и отдам предпочтение тем делам, чей интерес заключается не столько в жестокости самого преступления, сколько в изобретательности и драматизме разгадки. По этой причине я изложу теперь читателю обстоятельства, связанные с мисс Вайолет Смит, одинокой велосипедисткой из Чарлингтона, и любопытную развязку нашего расследования, увенчавшегося неожиданной трагедией. Правда, эти события не дали случая для сколь-нибудь блистательного проявления тех способностей, которыми славился мой друг, но были в этом деле некоторые черты, выделявшие его среди тех долгих летописей преступлений, откуда я черпаю материал для этих небольших рассказов.

Заглянув в свою записную книжку за 1895 год, я нахожу, что впервые о мисс Вайолет Смит мы услышали в субботу, двадцать третьего апреля. Её визит, помнится, был Холмсу как нельзя более некстати, ибо в ту пору он был поглощён весьма мудрёной и запутанной задачей, касавшейся необычайных преследований, которым подвергся Джон Винсент Харкер, известный табачный миллионер. Мой друг, превыше всего ценивший точность и сосредоточенность мысли, не терпел ничего, что отвлекало бы его от занимавшего его предмета. И всё же, не проявив несвойственной ему резкости, невозможно было отказать в участии молодой и прекрасной женщине — высокой, изящной, поистине царственной, — которая явилась на Бейкер-стрит поздним вечером и умоляла его о помощи и совете. Тщетно было бы убеждать её, что время его уже занято без остатка, ибо юная леди пришла с твёрдым намерением поведать свою историю, и было очевидно, что лишь силой можно было бы выпроводить её из комнаты, покуда она этого не сделает. С видом покорным и несколько утомлённой улыбкой Холмс попросил прекрасную незваную гостью сесть и сообщить нам, что же её тревожит.

— По крайней мере, дело не в вашем здоровье, — сказал он, скользнув по ней зорким взглядом, — столь ревностная велосипедистка не может не быть полна энергии.

Она с удивлением опустила глаза на свои ноги, и я заметил лёгкую потёртость на боку подошвы, натёртую краем педали.

— Да, мистер Холмс, я много езжу на велосипеде, и это отчасти связано с моим сегодняшним визитом к вам.

Мой друг взял руку леди, лишённую перчатки, и осмотрел её с тем же пристальным вниманием и столь же мало чувства, с каким учёный разглядывает препарат.

— Уверен, вы меня извините. Таково моё ремесло, — сказал он, отпуская её руку. — Я едва не впал в заблуждение, приняв вас за машинистку. Но, разумеется, очевидно, что это музыка. Вы замечаете, Уотсон, лопатообразные кончики пальцев, свойственные обеим профессиям? Однако в лице есть некая одухотворённость, — он мягко повернул её лицо к свету, — какую пишущая машинка не порождает. Эта леди — музыкантша.

— Да, мистер Холмс, я преподаю музыку.

— В деревне, полагаю, судя по цвету вашего лица.

— Да, сэр, близ Фарнема, на границе Суррея.

— Прелестные места, полные самых любопытных воспоминаний. Помните, Уотсон, что именно там мы взяли Арчи Стэмфорда, фальшивомонетчика. Итак, мисс Вайолет, что же приключилось с вами близ Фарнема, на границе Суррея?

Юная леди с большой ясностью и хладнокровием сделала следующее любопытное признание:

— Отец мой умер, мистер Холмс. Он был Джеймс Смит, дирижёр оркестра в старом Имперском театре. Мы с матушкой остались на свете без единого родственника, кроме дядюшки, Ральфа Смита, который двадцать пять лет назад уехал в Африку, и с тех пор мы не имели от него ни весточки. Когда отец умер, мы остались в большой бедности, но однажды нам сообщили, что в «Таймс» появилось объявление, разыскивающее нас. Можете вообразить, как мы взволновались, ибо решили, что кто-то оставил нам состояние. Мы тотчас отправились к стряпчему, чьё имя было указано в газете. Там мы встретили двух джентльменов, мистера Каррутерса и мистера Вудли, приехавших погостить домой из Южной Африки. Они сказали, что мой дядя был их другом, что несколько месяцев назад он умер в великой нищете в Йоханнесбурге и что с последним вздохом просил их разыскать его родню и позаботиться, чтобы она ни в чём не нуждалась. Нам показалось странным, что дядя Ральф, не обращавший на нас никакого внимания при жизни, столь усердно печётся о нас после смерти, но мистер Каррутерс объяснил, что причина в том, что дядя только что узнал о кончине своего брата и потому почувствовал себя в ответе за нашу судьбу.

— Простите, — сказал Холмс. — Когда состоялась эта встреча?

— В прошлом декабре — четыре месяца назад.

— Прошу вас, продолжайте.

— Мистер Вудли показался мне человеком в высшей степени отвратительным. Он то и дело строил мне глазки — грубый, с одутловатым лицом молодой человек с рыжими усами и волосами, прилизанными по обе стороны лба. Я находила его совершенно омерзительным — и была уверена, что Сирилу не понравилось бы моё знакомство с подобным человеком.

— О, так его зовут Сирил! — улыбнулся Холмс.

Юная леди зарделась и рассмеялась.

— Да, мистер Холмс, Сирил Мортон, инженер-электрик, и мы надеемся обвенчаться в конце лета. Ах, боже мой, как это я заговорила о нём? Я хотела сказать, что мистер Вудли был совершенно отвратителен, тогда как мистер Каррутерс, человек много старше, был куда приятнее. Он был смуглый, с землистым лицом, гладко выбритый, молчаливый, но с учтивыми манерами и приятной улыбкой. Он расспросил, в каком положении мы остались, и, узнав, что мы очень бедны, предложил, чтобы я приехала обучать музыке его единственную дочь десяти лет. Я сказала, что мне не хотелось бы покидать матушку, на что он предложил, чтобы я каждую субботу и воскресенье ездила домой, и посулил мне сто фунтов в год — жалованье поистине превосходное. Кончилось тем, что я согласилась и отправилась в Чилтерн-Грейндж, милях в шести от Фарнема. Мистер Каррутерс был вдовцом, но нанял экономку — весьма почтенную пожилую особу по имени миссис Диксон, — которая вела его хозяйство. Девочка оказалась прелестной, и всё сулило благополучие. Мистер Каррутерс был очень добр и очень музыкален, и мы проводили вместе самые приятные вечера. Каждую субботу я уезжала домой, к матушке, в город.

Первой трещиной в моём счастье стало появление рыжеусого мистера Вудли. Он приехал погостить на неделю, и — о! — она показалась мне тремя месяцами. Он был человек ужасный — задира со всеми прочими, а со мной — нечто бесконечно худшее. Он навязывал мне отвратительные ухаживания, похвалялся своим богатством, говорил, что, выйди я за него, у меня будут лучшие бриллианты Лондона, и наконец, видя, что я не желаю иметь с ним ничего общего, однажды после обеда схватил меня в объятия — он был чудовищно силён — и поклялся, что не отпустит, пока я его не поцелую. Вошёл мистер Каррутерс и оторвал его от меня, на что тот набросился на собственного хозяина, сбил его с ног и рассёк ему лицо. На том, как вы понимаете, его визит и кончился. На другой день мистер Каррутерс извинился передо мной и заверил, что впредь я никогда не подвергнусь подобному оскорблению. С тех пор мистера Вудли я не видела.

И вот теперь, мистер Холмс, я наконец перехожу к тому особенному делу, которое и заставило меня сегодня просить вашего совета. Надобно вам знать, что каждую субботу поутру я еду на велосипеде на станцию Фарнем, чтобы поспеть к поезду в двенадцать двадцать две до города. Дорога от Чилтерн-Грейндж пустынна, а в одном месте особенно, ибо на протяжении с лишним мили она пролегает между Чарлингтонской пустошью с одной стороны и лесами, окружающими Чарлингтон-Холл, с другой. Более безлюдного отрезка дороги не сыскать нигде, и до самого большака у Круксберийского холма редко встретишь хотя бы телегу или крестьянина. Две недели назад я проезжала это место и случайно оглянулась через плечо: ярдах в двухстах позади себя я увидела человека, тоже на велосипеде. Он казался мужчиной средних лет, с короткой тёмной бородой. Не доезжая Фарнема, я оглянулась снова, но человек исчез, и я больше о нём не думала. Однако можете вообразить моё изумление, мистер Холмс, когда на обратном пути в понедельник я увидела того же человека на том же отрезке дороги. Изумление моё возросло, когда всё повторилось в точности, как прежде, в следующую субботу и понедельник. Он всегда держался поодаль и ничем меня не тревожил, но всё же это, конечно, было весьма странно. Я упомянула об этом мистеру Каррутерсу, который, казалось, заинтересовался моими словами и сказал, что заказал лошадь и двуколку, дабы впредь я не проезжала эти пустынные дороги без спутника.

Лошадь с двуколкой должны были прибыть на этой неделе, но по какой-то причине их не доставили, и мне снова пришлось ехать на станцию на велосипеде. Это было нынче утром. Можете себе представить, как я вглядывалась, подъезжая к Чарлингтонской пустоши, — и вот, разумеется, там был тот человек, в точности как две недели кряду. Он всегда держался так далеко, что я не могла ясно разглядеть его лица, но это, несомненно, был кто-то мне незнакомый. Одет он был в тёмный костюм и суконное кепи. Единственное, что я ясно различала в его лице, — это тёмную бороду. Сегодня я не испугалась, но была полна любопытства и решила выведать, кто он и что ему нужно. Я замедлила ход, но замедлил и он. Тогда я остановилась совсем, но остановился и он. Тогда я расставила ему ловушку. На дороге есть крутой поворот, и я быстро завернула за него, а затем остановилась и стала ждать. Я рассчитывала, что он вылетит из-за поворота и промчится мимо, не успев остановиться. Но он так и не показался. Тогда я вернулась и выглянула из-за угла. Мне была видна миля дороги, но его на ней не было. А что уж вовсе поразительно — в этом месте не было ни единой боковой дороги, куда бы он мог свернуть.

Холмс усмехнулся и потёр руки.

— Дело это, безусловно, обладает своими особенными чертами, — сказал он. — Сколько времени прошло между тем, как вы завернули за угол, и тем, как обнаружили, что дорога пуста?

— Две или три минуты.

— Стало быть, отступить назад по дороге он не мог, а боковых дорог, по вашим словам, нет?

— Ни одной.

— Значит, он, несомненно, свернул на тропинку по ту или иную сторону.

— Со стороны пустоши этого быть не могло, иначе я бы его увидела.

— Итак, путём исключения мы приходим к тому, что он направился к Чарлингтон-Холлу, который, как я понимаю, расположен в собственном парке по одну сторону дороги. Что-нибудь ещё?

— Ничего, мистер Холмс, кроме того, что я была так озадачена, что почувствовала: мне не будет покоя, пока я не повидаю вас и не получу вашего совета.

Холмс некоторое время сидел в молчании.

— Где находится джентльмен, с которым вы помолвлены? — спросил он наконец.

— Он служит в Мидлендской электрической компании в Ковентри.

— Он не мог бы нагрянуть к вам врасплох?

— О, мистер Холмс! Будто я его не узнала бы!

— А были ли у вас другие поклонники?

— Несколько — до знакомства с Сирилом.

— А после?

— Был этот ужасный человек, Вудли, если только его можно назвать поклонником.

— И никого больше?

Наша прелестная клиентка как будто слегка смутилась.

— Кто же он? — спросил Холмс.

— О, быть может, это лишь моя фантазия; но порой мне казалось, что мой наниматель, мистер Каррутерс, проявляет ко мне немалый интерес. Мы довольно много времени проводим вместе. По вечерам я аккомпанирую ему. Он никогда ничего не говорил. Он безупречный джентльмен. Но девушка всегда чувствует.

— Ха! — Холмс посуровел. — Чем он зарабатывает на жизнь?

— Он человек богатый.

— Ни выезда, ни лошадей?

— Что ж, по меньшей мере он вполне обеспечен. Но раза два или три в неделю он ездит в Сити. Он всецело поглощён южноафриканскими золотыми акциями.

— Дайте мне знать о всяком новом обороте дела, мисс Смит. Я сейчас очень занят, но выкрою время навести кое-какие справки по вашему делу. А покамест не предпринимайте ни шагу, не известив меня. Прощайте, и надеюсь, что от вас мы будем получать одни лишь добрые вести.

— Таков уж установленный порядок Природы, что у подобной девушки должны быть поклонники, — сказал Холмс, попыхивая своей раздумчивой трубкой, — но предпочтительно не на велосипедах и не на пустынных просёлках. Без всякого сомнения, некий тайный воздыхатель. Но в этом деле есть любопытные и наводящие на размышления подробности, Уотсон.

— То, что он появляется лишь в одном определённом месте?

— Именно. Первым делом нам надлежит выяснить, кто арендует Чарлингтон-Холл. И затем — как насчёт связи между Каррутерсом и Вудли, коль скоро они, по всему видно, люди столь несхожего склада? Отчего оба они так рьяно принялись разыскивать родню Ральфа Смита? И ещё одно. Что за хозяйство таково, где платят вдвое против обычной цены за гувернантку, но не держат лошади, хотя до станции целых шесть миль? Странно, Уотсон, — весьма странно!

— Вы туда отправитесь?

— Нет, дорогой мой друг, поедете вы. Быть может, за всем этим кроется какая-нибудь пустячная интрижка, и я не могу ради неё прерывать другое, куда более важное исследование. В понедельник вы спозаранку прибудете в Фарнем, укроетесь близ Чарлингтонской пустоши, самолично проследите за всеми этими событиями и поступите так, как подскажет вам собственное разумение. Затем, разузнав, кто обитает в Холле, вернётесь ко мне с докладом. А теперь, Уотсон, ни слова более об этом деле, покуда у нас не появится несколько твёрдых камней, ступая по которым мы можем надеяться перебраться к разгадке.

От нашей гостьи мы знали, что она отправляется в понедельник поездом, который отходит с Ватерлоо в девять пятьдесят, а потому я выехал пораньше и поспел на девять тринадцать. На станции Фарнем мне без труда указали дорогу к Чарлингтонской пустоши. Не узнать место приключения молодой особы было невозможно, ибо дорога здесь пролегает между открытой пустошью с одной стороны и старой тисовой изгородью с другой, окаймляющей парк, усеянный великолепными деревьями. Имелись главные ворота из поросшего лишайником камня, и каждый боковой столб венчался обветшалым геральдическим гербом, но, помимо этой центральной подъездной аллеи, я приметил несколько мест, где в изгороди зияли проломы, а сквозь них вели тропинки. С дороги дом был не виден, но всё вокруг дышало мрачностью и запустением.

Пустошь была расцвечена золотистыми пятнами цветущего дрока, что великолепно сияли в лучах яркого весеннего солнца. За одним из этих кустов я и занял свою позицию, дабы держать в поле зрения как ворота Холла, так и длинный отрезок дороги в обе стороны. Когда я оставил её, она была пустынна, но теперь я увидел велосипедиста, катившего по ней с той стороны, откуда пришёл не я. Он был облачён в тёмный костюм, и я разглядел, что у него чёрная борода. Достигнув края чарлингтонских угодий, он соскочил со своей машины, провёл её через пролом в изгороди и скрылся из виду.

Прошло четверть часа, и тогда появился второй велосипедист. На сей раз это была молодая особа, ехавшая от станции. Я видел, как она огляделась, приблизившись к чарлингтонской изгороди. Мгновение спустя мужчина выступил из своего укрытия, вскочил на велосипед и последовал за нею. Во всём этом широком пейзаже они были единственными движущимися фигурами: изящная девушка, сидевшая совершенно прямо в седле, и мужчина позади неё, низко пригнувшийся к рулю, во всяком движении которого сквозила какая-то странная вороватость. Она оглянулась на него и сбавила ход. Он тоже сбавил. Она остановилась. Он тотчас остановился тоже, держась в двухстах ярдах позади. Следующий её манёвр был столь же неожиданным, сколь и дерзким. Она внезапно развернула колёса и понеслась прямо на него. Однако он оказался проворнее её и в отчаянии пустился наутёк. Вскоре она снова покатила вверх по дороге, надменно вскинув голову и не удостаивая более никаким вниманием своего безмолвного провожатого. Он тоже повернул назад и по-прежнему держал дистанцию, покуда изгиб дороги не скрыл их обоих от моих глаз.

Я оставался в своём укрытии, и хорошо, что так поступил, ибо вскоре мужчина появился вновь, неспешно катя обратно. Он свернул в ворота Холла и сошёл с машины. Несколько минут я мог видеть, как он стоит среди деревьев. Руки его были подняты, и, казалось, он поправлял галстук. Затем он сел на велосипед и покатил прочь от меня по аллее в сторону Холла. Я перебежал через пустошь и вгляделся сквозь деревья. Вдалеке я улавливал очертания старинного серого здания с ощетинившимися тюдоровскими трубами, но аллея тянулась через густой кустарник, и более я своего человека не видал.

Тем не менее мне показалось, что утро я провёл с немалым толком, и я в приподнятом расположении духа зашагал обратно в Фарнем. Местный агент по недвижимости ничего не смог сообщить мне о Чарлингтон-Холле и отослал меня к известной фирме на Пэлл-Мэлл. Туда я и завернул по пути домой и встретил учтивый приём у её представителя. Нет, снять Чарлингтон-Холл на лето я не мог. Я опоздал в самый последний момент. Его сдали около месяца назад. Арендатора звали мистер Уильямсон. Это был почтенный, пожилой джентльмен. Более, к сожалению, вежливый агент сообщить ничего не мог, поскольку дела его клиентов не были предметом, который он вправе обсуждать.

Мистер Шерлок Холмс внимательно выслушал пространный отчёт, который я смог представить ему в тот вечер, однако он не удостоился того скупого слова похвалы, на какое я надеялся и какое высоко бы оценил. Напротив, суровое лицо его сделалось даже строже обыкновенного, когда он принялся отзываться о том, что я сделал, и о том, чего не сделал.

— Ваше укрытие, дорогой мой Уотсон, было выбрано весьма неудачно. Вам следовало залечь за изгородью — тогда вы получили бы возможность разглядеть эту любопытную личность вблизи. А так вы находились за несколько сотен ярдов и можете сообщить мне даже меньше, нежели мисс Смит. Она полагает, что не знает этого человека; я же убеждён, что знает. Иначе с чего бы ему столь отчаянно опасаться, как бы она не подобралась к нему настолько близко, чтобы рассмотреть его черты? Вы описываете, как он пригибался к рулю. Опять-таки желание скрыться, как видите. Вы и вправду справились из рук вон плохо. Он возвращается в дом, и вы желаете выяснить, кто он таков. И идёте к лондонскому агенту по недвижимости!

— Что же мне следовало сделать? — воскликнул я не без горячности.

— Отправиться в ближайший трактир. Вот где средоточие деревенских пересудов. Там вам назвали бы всех до единого, от хозяина до судомойки. Уильямсон? Мне это имя ничего не говорит. Ежели он пожилой человек, то он никак не тот бойкий велосипедист, что улепётывает от атлетической погони юной особы. Что же дала нам ваша вылазка? Знание того, что рассказ девушки правдив. Я в этом и не сомневался. Что существует связь между велосипедистом и Холлом. В этом я тоже не сомневался. Что Холл арендует Уильямсон. Кому от того легче? Ну-ну, дорогой мой сэр, не глядите так удручённо. До следующей субботы мы мало что можем предпринять, а тем временем я, пожалуй, наведу кое-какие справки самолично.

Наутро мы получили записку от мисс Смит, где коротко и точно излагались те самые события, коих я был свидетелем, но соль письма таилась в постскриптуме:

«Я уверена, мистер Холмс, что вы сохраните мою тайну, когда я поведаю вам, что положение моё здесь сделалось затруднительным, ибо мой наниматель предложил мне руку и сердце. Я убеждена, что чувства его глубоки и в высшей степени благородны. Вместе с тем я, разумеется, связана обещанием. Мой отказ он воспринял весьма серьёзно, но и весьма мягко. Однако вы понимаете, что положение сложилось несколько натянутое».

— Похоже, наша юная приятельница заходит на глубокое место, — задумчиво проговорил Холмс, дочитав письмо. — Дело это, безусловно, обнаруживает больше любопытных черт и больше возможностей для развития, нежели мне представлялось поначалу. Мне не повредил бы тихий, мирный день за городом, и я склонен нынче же после полудня съездить туда и проверить одну-две теории, что у меня сложились.

Тихий загородный день Холмса завершился весьма своеобразно, ибо на Бейкер-стрит он воротился поздним вечером с рассечённой губой и багровой шишкой на лбу, да ещё и с таким общим видом безалаберного гуляки, что его собственная особа могла бы стать вполне достойным предметом расследования Скотленд-Ярда. Собственные приключения его чрезвычайно забавляли, и он от души хохотал, пересказывая их.

— Мне так редко выпадает деятельный моцион, что это всегда сущее удовольствие, — сказал он. — Вам известно, что я недурно владею добрым старым британским искусством бокса. Порой оно оказывается кстати; сегодня, к примеру, без него я потерпел бы весьма постыдное поражение.

Я взмолился, чтобы он рассказал, что произошло.

— Я разыскал тот деревенский трактир, который уже рекомендовал вашему вниманию, и там навёл свои осторожные справки. Я сидел в баре, а словоохотливый хозяин выкладывал мне всё, что мне было нужно. Уильямсон — человек с седой бородой и живёт один при Холле с небольшим штатом прислуги. Ходит молва, будто он священник или был таковым, но одно-два происшествия за краткое время его пребывания в Холле показались мне на редкость мало приличествующими духовному лицу. Я уже навёл кое-какие справки в церковном ведомстве, и там мне сказали, что человек с таким именем действительно был в сане, но карьера его была на редкость тёмной. Хозяин далее поведал мне, что по выходным в Холл обыкновенно съезжаются гости — «горячая публика, сэр» — и особенно некий джентльмен с рыжими усами, по имени мистер Вудли, который бывал там всегда. Вот до чего мы дошли, как вдруг кто же входит, как не сам этот джентльмен, который распивал своё пиво в общей зале и слышал весь разговор до последнего слова. Кто я таков? Что мне надобно? Что я себе позволяю, задавая вопросы? Речь у него текла бойко, а эпитеты были весьма забористы. Завершил он поток брани злобным ударом наотмашь, коего я не сумел избежать вполне. Следующие несколько минут были восхитительны. Это был прямой левой против машущего кулаками негодяя. Я вышел из схватки таким, каким вы меня видите. Мистер Вудли отправился домой на телеге. На том и завершилась моя загородная поездка, и надо признаться, что, при всей своей приятности, день, проведённый мною на границе Суррея, оказался не намного плодотворнее вашего.

В четверг нам пришло ещё одно письмо от нашей клиентки.

«Вас не удивит, мистер Холмс, — писала она, — известие о том, что я оставляю службу у мистера Каррутерса. Даже высокое жалованье не в силах примирить меня с неудобствами моего положения. В субботу я приезжаю в город и возвращаться не намерена. Мистер Каррутерс обзавёлся двуколкой, так что опасности пустынной дороги, если таковые вообще существовали, ныне миновали. Что же до особой причины моего отъезда, то дело не только в натянутых отношениях с мистером Каррутерсом, но и в новом появлении того гнусного человека, мистера Вудли. Он и прежде был отвратителен, но теперь выглядит ужаснее прежнего, ибо, похоже, попал в какую-то передрягу и сильно изувечен. Я видела его из окна, но, к счастью, могу сказать, что с ним не встретилась. Он долго беседовал с мистером Каррутерсом, который после этого казался сильно взволнованным. Вудли, должно быть, остановился где-то по соседству, ибо ночевал он не здесь, и всё же нынче утром я снова мельком видела, как он крадётся в кустарнике. Я предпочла бы, чтобы по округе рыскал дикий свирепый зверь. Я гнушаюсь и страшусь его больше, чем могу выразить словами. Как мистер Каррутерс может хотя бы мгновение выносить подле себя подобное создание? Впрочем, в субботу всем моим невзгодам придёт конец».

— Надеюсь, что так, Уотсон, надеюсь, — с серьёзным видом произнёс Холмс. — Вокруг этой маленькой женщины плетётся некая глубокая интрига, и наш долг — позаботиться, чтобы никто не потревожил её в этом последнем пути. Полагаю, Уотсон, нам придётся выкроить время и в субботу утром съездить туда вместе, дабы удостовериться, что это любопытное и запутанное расследование не завершится какой-нибудь бедой.

Признаюсь, до сей поры я не относился к этому делу с особой серьёзностью, ибо оно казалось мне скорее нелепым и причудливым, нежели опасным. В том, что мужчина подстерегает и преследует весьма пригожую женщину, нет ничего неслыханного, а ежели у него столь мало дерзости, что он не только не решился заговорить с нею, но и обратился в бегство при её приближении, то и противник он не из грозных. Негодяй Вудли был совсем иного разбора, но, за одним разве исключением, он нашу клиентку не тревожил, а теперь наведывался в дом Каррутерса, не навязывая ей своего присутствия. Человек на велосипеде, без сомнения, был из числа тех съезжавшихся на выходные гостей Холла, о коих поминал трактирщик, но кто он таков и чего добивался — оставалось столь же неясным, как и прежде. Именно суровость Холмса и то, что он, прежде чем покинуть наши комнаты, сунул в карман револьвер, внушили мне ощущение, будто за этой странной вереницей событий может таиться трагедия.

Дождливую ночь сменило дивное утро, и покрытая пустошами округа, с пылающими купами цветущего дрока, казалась ещё прекраснее глазам, утомлённым бурыми, серо-коричневыми и грифельно-серыми тонами Лондона. Мы с Холмсом шагали по широкой песчаной дороге, вдыхая свежий утренний воздух и радуясь пению птиц и свежему дыханию весны. С возвышенности дороги на склоне Круксберийского холма мы могли разглядеть угрюмый Холл, торчавший посреди древних дубов, которые, при всей своей старости, были всё же моложе окружаемого ими здания. Холмс указал вдоль длинного отрезка дороги, что вилась красновато-жёлтой лентой между бурой пустошью и распускающейся зеленью лесов. Далеко впереди чёрной точкой виднелся экипаж, двигавшийся в нашу сторону. Холмс издал нетерпеливое восклицание.

— Я заложил про запас полчаса, — сказал он. — Если это её двуколка, значит, она поспевает к более раннему поезду. Боюсь, Уотсон, что она минует Чарлингтон прежде, чем мы успеем её перехватить.

С той минуты, как мы миновали возвышенность, экипаж скрылся из виду, но мы устремились вперёд с такой прытью, что сидячий образ жизни начал сказываться на мне, и я вынужден был отстать. Холмс, однако, всегда пребывал в отличной форме, ибо располагал неисчерпаемыми запасами нервной энергии, из коих мог черпать. Его пружинистый шаг ни разу не замедлился, покуда внезапно, когда он опережал меня на сотню ярдов, он не остановился, и я увидел, как он вскинул руку жестом горя и отчаяния. В тот же миг из-за поворота дороги выкатилась пустая двуколка — лошадь неслась галопом, вожжи волочились по земле — и с грохотом стремительно понеслась к нам.

— Поздно, Уотсон, поздно! — вскричал Холмс, когда я, задыхаясь, подбежал к нему. — Каким же я был глупцом, что не сделал поправки на этот ранний поезд! Это похищение, Уотсон, похищение! Убийство! Одному небу ведомо что! Перегородите дорогу! Остановите лошадь! Вот так. Теперь прыгайте сюда, и посмотрим, сумею ли я исправить последствия собственного промаха.

Мы вскочили в двуколку, и Холмс, развернув лошадь, резко хлестнул её кнутом, и мы понеслись назад по дороге. Когда мы обогнули поворот, перед нами открылся весь отрезок пути между усадьбой и пустошью. Я схватил Холмса за руку.

— Вот он! — выдохнул я.

Навстречу нам мчался одинокий велосипедист. Голова его была опущена, плечи сгорблены, и он вкладывал в педали всю силу, какая у него была. Он летел, точно гонщик. Внезапно он поднял бородатое лицо, увидел нас совсем рядом, резко затормозил и соскочил с машины. Угольно-чёрная борода странно контрастировала с бледностью его лица, а глаза горели, словно в лихорадке. Он уставился на нас и на двуколку. Потом лицо его выразило изумление.

— Эй! Стойте! — крикнул он, загораживая нам дорогу своим велосипедом. — Откуда у вас эта двуколка? Стой, тебе говорят! — заорал он, выхватывая пистолет из бокового кармана. — Стой, говорю, не то, клянусь честью, всажу пулю в твою лошадь!

Холмс бросил мне вожжи и спрыгнул с двуколки.

— Вы-то нам и нужны. Где мисс Вайолет Смит? — сказал он своим быстрым, чётким тоном.

— Об этом я вас и спрашиваю. Вы едете в её двуколке. Вам должно быть известно, где она.

— Мы встретили двуколку на дороге. В ней никого не было. Мы повернули назад, чтобы помочь молодой леди.

— Боже! Боже! Что же мне делать? — вскричал незнакомец в исступлении отчаяния. — Они схватили её, этот пёс из преисподней Вудли и негодяй-священник. Идёмте, сэр, идёмте, если вы и вправду ей друг. Держитесь со мной, и мы спасём её, даже если мне суждено сложить голову в Чарлингтонском лесу.

С пистолетом в руке он, обезумев, бросился к пролому в изгороди. Холмс кинулся за ним, а я, оставив лошадь пастись у дороги, побежал следом за Холмсом.

— Вот здесь они прошли, — сказал он, указывая на отпечатки нескольких ног на грязной тропинке. — Эге! Постойте-ка! Кто это там в кустах?

Это был юнец лет семнадцати, одетый как конюх, в кожаных штанах и гетрах. Он лежал на спине, поджав колени, с ужасной раной на голове. Он был без сознания, но жив. Одного взгляда на рану мне хватило, чтобы понять, что кость не задета.

— Это Питер, грум, — вскричал незнакомец. — Он вёз её. Эти скоты стащили его наземь и оглушили дубинкой. Пусть лежит — ему мы ничем не поможем, а вот её ещё можем спасти от худшей участи, какая может выпасть женщине.

Мы неистово помчались по тропинке, петлявшей меж деревьев. Мы достигли кустарника, окружавшего дом, когда Холмс остановился.

— К дому они не пошли. Вот их следы, влево — сюда, вдоль лавровых кустов. А! Я так и знал.

Едва он произнёс это, из густой зелёной купы кустов впереди раздался пронзительный женский крик — крик, дрожавший от исступлённого ужаса. Он оборвался внезапно на самой высокой ноте, перейдя в хрип и клокотанье.

— Сюда! Сюда! Они на площадке для игры в шары, — крикнул незнакомец, продираясь сквозь кусты. — Ах, трусливые псы! За мной, господа! Поздно! Поздно, разрази меня гром!

Мы внезапно выбежали на прелестную лужайку, покрытую зелёным дёрном и окружённую старыми деревьями. На дальней её стороне, под сенью могучего дуба, стояла странная группа из трёх человек. Одной была женщина, наша клиентка, обмякшая и полубесчувственная, с платком, повязанным вокруг рта. Напротив неё стоял грубый, с тяжёлым лицом и рыжими усами молодой человек; ноги в гетрах он широко расставил, одну руку упёр в бок, а другой помахивал стеком, и вся его поза выражала торжествующую наглость. Между ними пожилой седобородый человек в короткой ризе поверх светлого твидового костюма, очевидно, только что завершил обряд венчания, ибо при нашем появлении он сунул молитвенник в карман и, весело поздравляя, хлопнул зловещего жениха по спине.

— Они обвенчаны! — выдохнул я.

— Вперёд! — крикнул наш проводник. — Вперёд! — Он ринулся через лужайку, а мы с Холмсом за ним по пятам. Когда мы приблизились, леди пошатнулась и оперлась о ствол дерева. Уильямсон, бывший священник, отвесил нам поклон с притворной учтивостью, а громила Вудли шагнул вперёд с грубым, ликующим хохотом.

— Можешь снять свою бороду, Боб, — сказал он. — Я тебя узнал, будь спокоен. Ну что ж, ты со своими дружками как раз вовремя подоспел — я вам представлю миссис Вудли.

Ответ нашего проводника был весьма необычен. Он сорвал тёмную бороду, скрывавшую его лицо, и швырнул её наземь, открыв длинное, землистое, гладко выбритое лицо. Затем он вскинул револьвер и навёл его на молодого негодяя, который наступал на него, угрожающе помахивая стеком.

— Да, — сказал наш союзник, — я Боб Каррутерс, и я добьюсь для этой женщины справедливости, даже если меня за это вздёрнут. Я говорил тебе, что сделаю, если ты тронешь её, и, клянусь Богом, я сдержу своё слово!

— Ты опоздал. Она моя жена.

— Нет, она твоя вдова.

Его револьвер грянул, и я увидел, как из-под жилета Вудли брызнула кровь. Он крутанулся с воплем и упал навзничь, и его отвратительное красное лицо разом покрылось жуткой мертвенной пятнистой бледностью. Старик, всё ещё в ризе, разразился таким потоком гнусной брани, какого я в жизни не слыхал, и выхватил собственный револьвер, но, прежде чем успел его поднять, уже смотрел в дуло оружия Холмса.

— Довольно, — холодно произнёс мой друг. — Бросьте пистолет! Уотсон, поднимите его! Держите у его виска. Благодарю вас. А вы, Каррутерс, отдайте мне этот револьвер. Хватит с нас насилия. Ну же, давайте его сюда!

— Кто же вы такой?

— Меня зовут Шерлок Холмс.

— Боже правый!

— Вижу, вы обо мне слыхали. Я буду представлять здесь официальную полицию до её прибытия. Эй, ты! — крикнул он перепуганному груму, показавшемуся на краю лужайки. — Иди сюда. Возьми эту записку и мчись во весь опор в Фарнем. — Он нацарапал несколько слов на листке из записной книжки. — Отдай её начальнику полицейского участка. А до его приезда я вынужден держать вас всех под своей личной охраной.

Сильная, властная натура Холмса подчинила себе эту трагическую сцену, и все они одинаково стали марионетками в его руках. Уильямсон и Каррутерс, сами того не заметив, понесли раненого Вудли в дом, а я подал руку перепуганной девушке. Раненого уложили в постель, и по просьбе Холмса я осмотрел его. Я вернулся с докладом в старую, увешанную гобеленами столовую, где он сидел напротив двух своих пленников.

— Он будет жить, — сказал я.

— Что?! — вскричал Каррутерс, вскакивая со стула. — Тогда я пойду наверх и прикончу его. Уж не хотите ли вы сказать, что этот ангел на всю жизнь прикован к Джеку Вудли по прозвищу Ревун?

— На этот счёт можете не тревожиться, — сказал Холмс. — Есть две весьма веские причины, по которым она ни при каких обстоятельствах не может быть его женой. Во-первых, мы вполне вправе усомниться в праве мистера Уильямсона совершать обряд венчания.

— Я рукоположён! — вскричал старый мошенник.

— И к тому же лишён сана.

— Кто раз стал священником, тот священник навсегда.

— Не думаю. А как насчёт разрешения на брак?

— У нас было разрешение на брак. Оно здесь, у меня в кармане.

— Значит, вы добыли его обманом. Но, как бы то ни было, брак по принуждению — вовсе не брак, а весьма тяжкое преступление, в чём вы убедитесь, прежде чем всё кончится. У вас будет время обдумать этот вопрос в течение ближайших лет десяти, если я не ошибаюсь. Что же до вас, Каррутерс, вам лучше было бы оставить пистолет в кармане.

— Я и сам начинаю так думать, мистер Холмс, но когда я подумал обо всех предосторожностях, что я предпринял, чтобы уберечь эту девушку, — ведь я любил её, мистер Холмс, и это единственный раз в жизни, когда я узнал, что такое любовь, — меня прямо-таки свело с ума при мысли, что она оказалась во власти самого отпетого мерзавца и громилы во всей Южной Африке, человека, чьё имя наводит священный ужас от Кимберли до Йоханнесбурга. Вы не поверите, мистер Холмс, но с тех пор, как эта девушка стала служить у меня, я ни разу не позволил ей проехать мимо этого дома, где, я знал, притаились негодяи, чтобы не следовать за нею на велосипеде, — единственно ради того, чтобы с нею не приключилось беды. Я держался поодаль и носил бороду, чтобы она меня не узнала, ибо она девушка достойная и с гордым нравом, и она недолго оставалась бы у меня в услужении, если бы догадалась, что я слежу за нею на просёлочных дорогах.

— Почему же вы не предупредили её об опасности?

— Потому что тогда она снова покинула бы меня, а этого я не мог вынести. Пусть даже она не могла меня полюбить — мне и то было немало отрадно просто видеть в доме её изящную фигурку и слышать звук её голоса.

— Что ж, — сказал я, — вы называете это любовью, мистер Каррутерс, а я бы назвал это себялюбием.

— Может, одно с другим и уживается. Как бы то ни было, я не мог её отпустить. К тому же при такой-то компании поблизости было к лучшему, чтобы рядом с нею находился кто-то, кто за нею присмотрит. А потом, когда пришла телеграмма, я понял, что теперь они непременно возьмутся за дело.

— Какая телеграмма?

Каррутерс достал из кармана телеграмму.

— Вот она, — сказал он.

Она была краткой и лаконичной:

Старик умер.

— Гм! — произнёс Холмс. — Кажется, я понимаю, как всё это разыгралось, и мне ясно, отчего это известие, как вы говорите, ускорило развязку. Но, пока вы ждёте, вы могли бы рассказать мне то, что вам известно.

Старый негодяй в ризе разразился потоком грязной ругани.

— Клянусь небом! — сказал он. — Если ты выдашь нас, Боб Каррутерс, я поступлю с тобой так же, как ты поступил с Джеком Вудли. Насчёт девчонки можешь блеять сколько душе угодно, это твоё собственное дело, но если ты донесёшь на своих дружков этому шпику в штатском, то это будет самый скверный поступок в твоей жизни.

— Не извольте волноваться, ваше преподобие, — сказал Холмс, закуривая папиросу. — Дело против вас и без того ясное, и всё, о чём я прошу, — несколько подробностей для моего личного любопытства. Впрочем, если вам трудно мне рассказывать, я сам буду говорить, и тогда вы увидите, много ли у вас надежды утаить свои секреты. Итак, во-первых, вас трое прибыло из Южной Африки ради этой затеи — вы, Уильямсон, вы, Каррутерс, и Вудли.

— Ложь номер один, — сказал старик. — Я в глаза не видал ни того ни другого до двух месяцев назад, и я отродясь не бывал в Африке, так что можете это себе на ус намотать, мистер всезнайка Холмс!

— То, что он говорит, правда, — сказал Каррутерс.

— Ну хорошо, хорошо, вас приехало двое. А его преподобие — товар домашней выделки. Вы знали Ральфа Смита в Южной Африке. У вас были основания полагать, что он долго не протянет. Вы прознали, что его состояние унаследует его племянница. Как вам это — а?

Каррутерс кивнул, а Уильямсон выругался.

— Она, несомненно, была ближайшей родственницей, и вам было известно, что старик не оставит завещания.

— Он не умел ни читать, ни писать, — сказал Каррутерс.

— И вот вы приехали, вдвоём, и разыскали девушку. Замысел был таков, что один из вас на ней женится, а другой получит долю добычи. По какой-то причине в мужья был избран Вудли. Отчего так?

— Мы разыграли её в карты на пароходе. Он выиграл.

— Понятно. Вы взяли молодую леди к себе на службу, и там Вудли должен был за нею ухаживать. Она разглядела в нём пьяную скотину и не желала иметь с ним ничего общего. Тем временем ваш уговор был несколько нарушен тем, что вы сами влюбились в эту леди. Вы уже не могли вынести мысли, что этот негодяй завладеет ею?

— Нет, клянусь честью, не мог!

— Между вами вышла ссора. Он ушёл от вас в ярости и принялся строить собственные планы, независимо от вас.

— Сдаётся мне, Уильямсон, не так уж много мы можем рассказать этому джентльмену, — с горьким смехом воскликнул Каррутерс. — Да, мы поссорились, и он сбил меня с ног. За это, во всяком случае, я с ним поквитался. Потом я потерял его из виду. Как раз тогда он и снюхался вот с этим отверженным попом. Я выяснил, что они завели совместное хозяйство здесь, у самой дороги, по которой ей приходилось ездить на станцию. С тех пор я не спускал с неё глаз, потому что знал: тут пахнет дьявольщиной. Время от времени я их видел, ведь мне не терпелось узнать, что они замышляют. Два дня назад Вудли явился ко мне в дом с этой телеграммой, из которой было ясно, что Ральф Смит умер. Он спросил, останусь ли я верен уговору. Я ответил, что нет. Он спросил, не женюсь ли я на девушке сам и не дам ли ему долю. Я сказал, что охотно бы это сделал, да только она за меня не пойдёт. Он сказал: «Давай сперва её обвенчаем, а через недельку-другую она, может, взглянет на дело иначе». Я сказал, что не желаю иметь дела с насилием. Тогда он ушёл, изрыгая проклятья, как и подобает сквернослову и подлецу, и поклялся, что всё-таки завладеет ею. Она собиралась уехать от меня на этих выходных, и я приготовил двуколку, чтобы отвезти её на станцию, но на душе у меня было так неспокойно, что я поехал за ней следом на велосипеде. Однако она успела уехать раньше, и, прежде чем я сумел её нагнать, беда уже свершилась. Первое, что я об этом узнал, — это когда увидел, как вы двое, джентльмены, едете обратно в её двуколке.

Холмс поднялся и швырнул окурок сигареты в камин.

— Я был на редкость недогадлив, Уотсон, — сказал он. — Когда в своём отчёте вы упомянули, что видели, как велосипедист, по вашему предположению, поправлял в кустах галстук, одного этого должно было хватить, чтобы я всё понял. Впрочем, мы вправе поздравить себя с любопытным и в некоторых отношениях совершенно исключительным делом. Я вижу на подъездной дороге троих полицейских из графства и с удовольствием замечаю, что маленький конюх не отстаёт от них, — стало быть, ни он, ни занятный наш жених не пострадали серьёзно от утренних приключений. Полагаю, Уотсон, что вам как врачу следовало бы навестить мисс Смит и передать ей, что, если она достаточно оправилась, мы будем счастливы проводить её в дом её матери. А если она ещё не вполне пришла в себя, вы убедитесь, что намёк на нашу готовность телеграфировать некоему молодому электрику в Средней Англии, вероятно, довершит исцеление. Что до вас, мистер Каррутерс, то, думаю, вы сделали всё, что могли, дабы искупить свою долю участия в гнусном заговоре. Вот моя карточка, сэр, и если моё свидетельство сможет помочь вам на суде, оно к вашим услугам.

В вихре нашей непрестанной деятельности мне, как читатель, вероятно, уже заметил, нередко бывало трудно закруглить свои повествования и привести те последние подробности, каких мог бы ожидать любопытствующий. Каждое дело служило прелюдией к следующему, и, едва миновав развязку, действующие лица навсегда исчезали из нашей хлопотливой жизни. Однако в конце своей рукописи, посвящённой этому делу, я нахожу короткую заметку, в которой отметил, что мисс Вайолет Смит действительно унаследовала большое состояние и что ныне она — супруга Сирила Мортона, старшего компаньона фирмы «Мортон и Кеннеди», знаменитых вестминстерских электриков. Уильямсон и Вудли оба предстали перед судом по обвинению в похищении и насилии; первый получил семь лет, а второй — десять. О судьбе Каррутерса у меня нет никаких записей, но я уверен, что его нападение суд не счёл слишком тяжким, ибо Вудли пользовался репутацией опаснейшего негодяя, и, думаю, нескольких месяцев оказалось довольно, чтобы удовлетворить требования правосудия.