Глава 5 из 27

Глава IV — Ложа номер пять

Арман Моншармен за довольно долгий срок своего совместного управления написал столь пространные «Мемуары», что впору спросить: находил ли он вообще время заниматься делами Оперы иначе, нежели рассказывая о том, что там творилось? Господин Моншармен не знал ни единой ноты, но называл министра просвещения и изящных искусств по имени, слегка баловался светской журналистикой и располагал изрядным состоянием. Наконец, он был очаровательным человеком и доказал, что не лишён ума, ибо, едва решив сделаться в Опере пайщиком-бездельником, он выбрал наилучшего из возможных деятельных управляющих и обратился прямиком к Фирмену Ришару.

Фирмен Ришар был весьма именитым композитором, издавшим немало удачных сочинений всякого рода и любившим едва ли не всякую музыку и всякого рода музыкантов. Стало быть, всякого рода музыканты обязаны были любить господина Фирмена Ришара. Единственное, что можно было поставить ему в упрёк, — это его несколько властные повадки да весьма вспыльчивый нрав.

Первые дни, проведённые компаньонами в Опере, были отданы восторгу от сознания того, что они стоят во главе столь великолепного предприятия; и они уже вовсе позабыли эту странную, причудливую историю о призраке, когда произошёл случай, доказавший им, что шутка — если то была шутка — ещё не окончена. Господин Фирмен Ришар явился в то утро в свой кабинет к одиннадцати часам. Его секретарь, господин Реми, подал ему с полдюжины писем, которых не вскрыл, ибо на них стояла пометка «лично». Одно из писем сразу привлекло внимание Ришара — и не только потому, что адрес на конверте был выведен красными чернилами, но и потому, что почерк показался ему знакомым. Он вскоре вспомнил: тем же красным почерком столь причудливо была дописана памятная книжка. Он узнал неуклюжую, ребяческую руку. Он вскрыл письмо и прочёл:

ДОРОГОЙ ГОСПОДИН ДИРЕКТОР!

Мне жаль, что приходится беспокоить Вас в пору, когда Вы, должно быть, так заняты, возобновляя важные контракты, подписывая новые и вообще являя всем свой превосходный вкус. Мне известно, что Вы сделали для Карлотты, Сорелли и малютки Жамм, а также для нескольких иных особ, в коих Вы заподозрили восхитительные задатки таланта или гения.

Разумеется, произнося эти слова, я вовсе не отношу их к Карлотте, которая поёт, точно из брандспойта, и которой ни за что не следовало покидать «Амбассадёр» и кафе Жакена; ни к Сорелли, обязанной своим успехом главным образом каретникам; ни к малютке Жамм, что пляшет, будто телёнок на лугу. Не о Кристине Даэ я говорю, хотя гений её несомненен, тогда как Ваша ревность мешает ей создать хоть сколько-нибудь значительную партию. В конце концов, Вы вольны вести своё дельце так, как сочтёте лучшим, не правда ли?

Всё же мне хотелось бы воспользоваться тем, что Вы ещё не выставили Кристину Даэ за дверь, и услышать её нынче вечером в партии Зибеля, коль скоро партия Маргариты ей заказана после её недавнего триумфа; и я попрошу Вас не распоряжаться сегодня моей ложей, равно как и в ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ, ибо не могу закончить это письмо, не сказав Вам, сколь неприятно я был удивлён, раз или два услыхав по прибытии в Оперу, что моя ложа продана в кассе по Вашему распоряжению.

Я не стал протестовать, во-первых, оттого что не терплю скандалов, а во-вторых, оттого что полагал, будто Ваши предшественники, господа Дебиенн и Полиньи, всегда бывшие со мной столь любезны, попросту забыли, покидая пост, упомянуть Вам о моих маленьких причудах. Ныне же я получил от этих господ ответ на моё письмо, в коем просил разъяснений, и ответ сей доказывает, что Вам всё известно о моей памятной книжке, а следовательно, что Вы обходитесь со мной с возмутительным пренебрежением. ЕСЛИ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ ЖИТЬ СПОКОЙНО, ВАМ НЕ СЛЕДУЕТ НАЧИНАТЬ С ТОГО, ЧТОБЫ ОТНИМАТЬ У МЕНЯ МОЮ ЛИЧНУЮ ЛОЖУ.

Примите же уверения, дорогой господин директор, — без ущерба для этих маленьких замечаний, —

в глубочайшем почтении Вашего покорнейшего слуги, ОПЕРНОГО ПРИЗРАКА.

К письму была приложена вырезка из отдела частных объявлений «Театрального обозрения», гласившая:

О. П. — Р. и М. нет оправдания. Мы их предупредили и оставили Вашу памятную книжку у них в руках. С сердечным приветом.

Едва господин Фирмен Ришар дочитал это письмо, как вошёл господин Арман Моншармен, держа в руках точно такое же. Они переглянулись и разразились хохотом.

— Они не прекращают своей шутки, — сказал господин Ришар, — но я не нахожу её забавной.

— Что всё это значит? — спросил господин Моншармен. — Уж не воображают ли они, что, коль скоро были директорами Оперы, мы позволим им до скончания века пользоваться ложей?

— Я не расположен долго терпеть, чтобы надо мной насмехались, — сказал Фирмен Ришар.

— В этом нет ничего страшного, — заметил Арман Моншармен. — Чего они в самом деле хотят? Ложу на нынешний вечер?

Господин Фирмен Ришар велел секретарю отослать ложу номер пять бельэтажа господам Дебиенну и Полиньи, если она не продана. Она не была продана. Её им отправили. Дебиенн жил на углу улицы Скриба и бульвара Капуцинок; Полиньи — на улице Обер. Оба письма Оперного призрака были опущены на почте бульвара Капуцинок, как заметил Моншармен, разглядев конверты.

— Вот видите! — сказал Ришар.

Они пожали плечами и посетовали, что двое мужчин в этаком возрасте забавляются столь ребяческими проделками.

— Могли бы, однако, быть повежливее! — сказал Моншармен. — Заметили, как они отзываются о нас в связи с Карлоттой, Сорелли и малюткой Жамм?

— Помилуйте, дорогой мой, эти двое просто помешались на зависти! Подумать только — они не пожалели денег на объявление в «Театральном обозрении»! Неужто им нечем больше заняться?

— Кстати, — сказал Моншармен, — они, похоже, весьма живо интересуются этой малюткой Кристиной Даэ!

— Вы не хуже меня знаете, что за ней слывёт репутация особы весьма недурной, — сказал Ришар.

— Репутацию нажить нетрудно, — возразил Моншармен. — Разве за мной не слывёт репутация знатока музыки? А я одной ноты от другой не отличу.

— Не бойтесь: подобной репутации за вами отродясь не водилось, — заявил Ришар.

С этими словами он велел впустить артистов, которые вот уже два часа расхаживали взад-вперёд за дверью, где их поджидали слава и богатство — или же отставка.

Весь день прошёл в обсуждениях, переговорах, подписании и расторжении контрактов; и оба переутомлённых директора легли рано, даже не бросив взгляда на ложу номер пять, чтобы проверить, наслаждаются ли господа Дебиенн и Полиньи представлением.

Наутро директора получили благодарственную карточку от призрака:

ДОРОГОЙ ГОСПОДИН ДИРЕКТОР!

Благодарю. Прелестный вечер. Даэ восхитительна. Хоры не мешало бы растормошить. Карлотта — великолепный, но заурядный инструмент. Вскоре напишу Вам касательно 240 000 франков, или, точнее, 233 424 фр. 70 сант. Господа Дебиенн и Полиньи прислали мне 6575 фр. 30 сант., причитающиеся за первые десять дней моего содержания за нынешний год; их полномочия истекли вечером десятого числа сего месяца.

С сердечным приветом. О. П.

С другой стороны, было и письмо от господ Дебиенна и Полиньи:

МИЛОСТИВЫЕ ГОСУДАРИ!

Мы весьма признательны за Вашу любезную о нас память, но Вы легко поймёте, что перспектива вновь услышать «Фауста», сколь ни приятна она бывшим директорам Оперы, не может заставить нас забыть, что мы не вправе занимать ложу номер пять бельэтажа, которая составляет исключительную собственность ТОГО, о ком мы говорили Вам, когда в последний раз просматривали с Вами памятную книжку. См. пункт 98, последний абзац.

Примите, милостивые государи, и проч.

— Однако эти господа начинают меня раздражать! — вскричал Фирмен Ришар, хватая письмо.

И в тот же вечер ложа номер пять была продана.

На следующее утро господа Ришар и Моншармен, придя в кабинет, обнаружили рапорт контролёра о происшествии, случившемся накануне вечером в ложе номер пять. Привожу существенную часть рапорта:

Нынче вечером мне дважды пришлось вызывать полицейского, чтобы очистить ложу номер пять бельэтажа: раз в начале и раз в середине второго действия. Занявшие её лица, прибывшие при поднятии занавеса ко второму действию, устроили настоящий скандал своим смехом и нелепыми замечаниями. Со всех сторон раздавались крики: «Тише!» — и весь зал уже начинал возмущаться, когда за мной пришла капельдинерша. Я вошёл в ложу и высказал всё, что почёл нужным. Люди эти показались мне не в своём уме и несли всякий вздор. Я предупредил, что, ежели шум повторится, буду вынужден очистить ложу. Едва я вышел, как снова услыхал смех и новые протесты зала. Я вернулся с полицейским, который их выпроводил. Они протестовали, всё так же смеясь, и заявляли, что не уйдут, покуда им не вернут деньги. Наконец они утихли, и я позволил им снова войти в ложу. Смех тотчас же возобновился; и на сей раз я велел выставить их окончательно.

— Пошлите за контролёром, — сказал Ришар секретарю, который уже прочёл рапорт и отчеркнул его синим карандашом.

Господин Реми, секретарь, предвидел это распоряжение и тотчас вызвал контролёра.

— Расскажите, что произошло, — сказал Ришар без обиняков.

Контролёр замялся и сослался на рапорт.

— Позвольте, но над чем же эти люди смеялись? — спросил Моншармен.

— Они, должно быть, отобедали, сударь, и были больше склонны дурачиться, нежели слушать хорошую музыку. Едва войдя в ложу, они снова вышли и позвали капельдинершу, а та спросила, чего им надобно. Они сказали: «Загляните-ка в ложу — там ведь никого нет, верно?» — «Никого», — отвечала женщина. «Вот как, — сказали они, — а когда мы вошли, то услыхали голос, который говорил, ЧТО ЛОЖА ЗАНЯТА!»

Господин Моншармен не мог удержаться от улыбки, взглянув на господина Ришара; но господин Ришар не улыбнулся. Он и сам в своё время слишком много этим грешил, чтобы не узнать в рассказе контролёра всех признаков одной из тех проделок, которые начинаются весельем, а кончаются яростью жертвы. Контролёр, желая угодить улыбавшемуся господину Моншармену, счёл за лучшее тоже улыбнуться. Злополучная улыбка! Господин Ришар так зыркнул на подчинённого, что тот отныне почёл своим долгом изображать на лице совершеннейшее смятение.

— И всё же, когда эти люди явились, — взревел Ришар, — в ложе ведь никого не было?

— Ни души, сударь, ни души! Ни в ложе справа, ни в ложе слева — ни души, сударь, клянусь! Капельдинерша повторяла мне это без конца, а это лишь доказывает, что всё было шуткой.

— Ах, вы согласны, значит? — сказал Ришар. — Вы согласны! Это шутка! И вы, без сомнения, находите её забавной?

— Я нахожу её в высшей степени безвкусной, сударь.

— А что сказала капельдинерша?

— О, она сказала лишь, что это Оперный призрак. Только и всего!

И контролёр ухмыльнулся. Но вскоре он убедился, что напрасно ухмыльнулся, ибо не успели слова слететь с его губ, как господин Ришар из мрачного сделался разъярённым.

— Пошлите за капельдинершей! — закричал он. — Пошлите за ней! Сию же минуту! Сию же минуту! И приведите её сюда, ко мне! А всех этих людей — вон!

Контролёр попытался было возразить, но Ришар заткнул ему рот гневным приказанием придержать язык. А затем, когда губы несчастного, казалось, сомкнулись навеки, директор велел ему снова их разомкнуть.

— Кто такой этот «Оперный призрак»? — прорычал он.

Но контролёр к тому времени был уже не в силах вымолвить ни слова. Отчаянным жестом он сумел дать понять, что ничего о том не знает, а вернее — знать не желает.

— Вы его когда-нибудь видели? Видели вы Оперного призрака?

Контролёр решительным мотанием головы отверг всякую мысль о том, будто когда-либо видел упомянутого призрака.

— Прекрасно! — холодно произнёс господин Ришар.

Глаза контролёра полезли на лоб, словно вопрошая, отчего директор изрёк это зловещее «прекрасно!».

— Оттого что я намерен рассчитать всякого, кто его не видел! — пояснил директор. — Раз уж он, по-видимому, всюду, я не потерплю, чтобы люди говорили мне, будто нигде его не видят. Я люблю, чтобы люди работали на меня, когда я их держу на службе!

Сказав это, господин Ришар перестал обращать внимание на контролёра и принялся обсуждать разные деловые вопросы со своим управляющим-распорядителем, который тем временем вошёл в кабинет. Контролёр решил, что может удалиться, и осторожно — о, до чего осторожно! — бочком пробирался к двери, когда господин Ришар пригвоздил его к полу громовым:

— Стойте, где стоите!

Господин Реми послал за капельдинершей на улицу Прованс, поблизости от Оперы, где она служила привратницей. Вскоре она явилась.

— Как вас зовут?

— Госпожа Жири. Да вы меня прекрасно знаете, сударь; я мать малютки Жири, малютки Мег, вот кто!

Сказано это было столь грубым и торжественным тоном, что на мгновение господин Ришар опешил. Он оглядел госпожу Жири, её выцветшую шаль, стоптанные башмаки, старое тафтяное платье и обтрёпанный чепец. По одному виду директора было совершенно ясно, что он либо не знает, либо не может припомнить, чтобы встречал госпожу Жири, а тем более малютку Жири или даже «малютку Мег»! Но гордыня госпожи Жири была столь велика, что прославленная капельдинерша воображала, будто её знает весь свет.

— Слыхом не слыхал о ней! — объявил директор. — Но это, госпожа Жири, вовсе не причина, чтобы я не спросил вас, что стряслось нынче ночью, отчего вам с контролёром пришлось звать полицейского.

— Да я как раз и хотела вас повидать, сударь, да потолковать об этом, чтобы не вышло у вас той же неприятности, что у господина Дебиенна и господина Полиньи. Они ведь тоже поначалу не желали меня слушать.

— Я не о том вас спрашиваю. Я спрашиваю, что случилось нынче ночью.

Госпожа Жири побагровела от негодования. Никогда ещё с ней не разговаривали в подобном тоне. Она поднялась, точно собираясь уйти, подбирая складки юбки и с достоинством колыхнув перьями своего обтрёпанного чепца, но, передумав, снова села и надменным голосом произнесла:

— Я вам скажу, что случилось. Призрак опять был недоволен!

Тут господин Ришар едва не взорвался, но господин Моншармен вмешался и повёл допрос сам, из коего выяснилось, что госпожа Жири находит совершенно естественным услышать голос, объявляющий, будто ложа занята, когда в ложе нет ни души. Объяснить это явление, для неё не новое, она умела единственно вмешательством призрака. Призрака в его ложе никто увидеть не мог, но всякий мог его слышать. Она сама слышала его не раз; и ей вполне можно верить, ибо она всегда говорит правду. Пусть спросят у господина Дебиенна и господина Полиньи, да у всякого, кто её знает; а ещё у господина Исидора Саака, которому призрак сломал ногу!

— Вот как! — перебил её Моншармен. — Так это призрак сломал ногу бедняге Исидору Сааку?

Госпожа Жири широко раскрыла глаза, поражённая подобным невежеством. Однако она снизошла до того, чтобы просветить этих двух простодушных бедняг. Случилось это во времена господина Дебиенна и господина Полиньи, тоже в пятой ложе и тоже во время представления «Фауста». Госпожа Жири кашлянула, прочистила горло — казалось, будто она собирается пропеть всю партитуру Гуно, — и начала:

— Дело было так, сударь. В тот вечер господин Маньера с супругою, ювелиры с улицы Могадор, сидели впереди в ложе, а их близкий друг, господин Исидор Саак, — позади госпожи Маньера. Мефистофель пел, — тут госпожа Жири сама разразилась пением, — «Катарина, пока ты дремлешь притворно», и вдруг господин Маньера слышит голос у своего правого уха (жена сидела слева) — голос говорит: «Ха-ха! Жюли-то вовсе не притворяется, будто спит!» А жену его как раз и звали Жюли. Ну вот. Господин Маньера поворачивается направо — поглядеть, кто это с ним так разговаривает. А там никого! Он трёт себе ухо и спрашивает себя, не снится ли ему всё это. А Мефистофель продолжает свою серенаду... Но, может статься, я вам, господа, надоела?

— Нет-нет, продолжайте.

— Вы слишком добры, господа, — с ужимкой ответила она. — Ну так вот, Мефистофель продолжает свою серенаду, — госпожа Жири снова затянула песню, — «Святая, отвори мне свой чертог священный и даруй смертному, к тебе склонённому смиренно, лобзанье прощенья». И тут господин Маньера снова слышит голос у правого уха, а голос на этот раз говорит: «Ха-ха! Жюли не отказала бы в поцелуе Исидору!» Он опять оборачивается, но на сей раз влево; и что же, по-вашему, он видит? Исидора, который взял руку его супруги и осыпает её поцелуями сквозь дырочку в перчатке — вот эдак, господа, — и она с упоением поцеловала кусочек ладони, оставшийся голым посреди её нитяных перчаток. — Ну и потеха тут между ними пошла! Бац! Бац! Господин Маньера, мужчина рослый да крепкий, вроде вас, господин Ришар, отвесил две затрещины господину Исидору Сааку, а тот был маленький да хилый, вроде господина Моншармена, не в обиду будь сказано. Поднялся страшный переполох. Публика в зале кричала: «Довольно! Разнимите их! Он его убьёт!» И тут наконец господину Исидору Сааку удалось удрать.

— Так, стало быть, призрак вовсе не ломал ему ногу? — спросил господин Моншармен, слегка задетый тем, что его особа произвела на госпожу Жири столь малое впечатление.

— Ещё как сломал, сударь, — надменно возразила госпожа Жири. — Он сломал ему ногу на парадной лестнице, по которой тот сбегал чересчур поспешно, сударь, и не скоро ещё сможет бедняга по ней подняться!

— И призрак поведал вам, что он нашептал на правое ухо господину Маньера? — спросил господин Моншармен с важностью, казавшейся ему чрезвычайно забавной.

— Нет, сударь, это сам господин Маньера. Так что...

— Но вы разговаривали с призраком, милейшая?

— Как вот сейчас с вами, милостивый государь! — отвечала госпожа Жири.

— А когда призрак говорит с вами, что же он говорит?

— Да велит мне принести ему скамеечку!

На этот раз Ришар расхохотался, а с ним Моншармен и секретарь Реми. Один лишь контролёр, наученный опытом, поостерёгся смеяться, тогда как госпожа Жири осмелилась принять вид положительно угрожающий.

— Чем смеяться, — вскричала она с негодованием, — лучше бы вы поступили, как господин Полиньи, который всё разузнал сам.

— Разузнал о чём? — спросил Моншармен, который в жизни своей так не веселился.

— Да о призраке, разумеется!.. Вот послушайте...

Она вдруг притихла, чувствуя, что настала торжественная минута её жизни:

— ВОТ ПОСЛУШАЙТЕ, — повторила она. — Давали «Жидовку». Господин Полиньи вздумал посмотреть представление из ложи призрака... И вот, когда Леопольд восклицает: «Бежим!» — знаете? — а Элеазар их останавливает и говорит: «Куда идёте вы?»... так вот, господин Полиньи — я подглядывала за ним из глубины соседней ложи, что была пуста, — господин Полиньи поднялся и вышел, весь одеревенелый, точно статуя, и, прежде чем я успела спросить его: «Куда идёте вы?» — как Элеазар, он уже был внизу лестницы, только ногу себе не сломал.

— И всё же это не объясняет нам, отчего оперный призрак вздумал просить у вас скамеечку, — настаивал господин Моншармен.

— Так вот, с того самого вечера никто уже не пытался отнять у призрака его отдельную ложу. Дирекция распорядилась, чтобы он получал её на каждое представление. И всякий раз, как он являлся, он просил у меня скамеечку.

— Тс-с, тс-с! Призрак — и просит скамеечку! Стало быть, этот ваш призрак — женщина?

— Нет, призрак — мужчина.

— Почём вы знаете?

— Голос у него мужской, ах, до чего прекрасный мужской голос! Бывает это так: когда он приходит в оперу, обыкновенно это в середине первого действия. Он трижды легонько стучит в дверь пятой ложи. Когда я в первый раз услыхала эти три стука, зная, что в ложе никого нет, вы можете себе представить, до чего я растерялась! Я отворила дверь, прислушалась, поглядела — никого! И тут я слышу, голос говорит: «Госпожа Жюль» — покойного моего мужа звали Жюлем, — «скамеечку, будьте любезны». Не в обиду вам будь сказано, господа, меня прямо всю так и обдало. Но голос продолжал: «Не пугайтесь, госпожа Жюль, я оперный призрак!» И голос был до того ласков и добр, что я почти и не испугалась. ГОЛОС СИДЕЛ В УГЛОВОМ КРЕСЛЕ, СПРАВА, В ПЕРВОМ РЯДУ.

— А в ложе справа от пятой был кто-нибудь? — спросил Моншармен.

— Нет; седьмая ложа и третья, что слева, обе были пусты. Занавес только-только поднялся.

— И что же вы сделали?

— Да принесла скамеечку. Понятно, не для себя он её просил, а для своей дамы! Только я ни разу её не слыхала и не видала.

— Как? Что? Так, стало быть, призрак женат! — Глаза обоих директоров перебегали с госпожи Жири на контролёра, который, стоя за спиною капельдинерши, размахивал руками, стараясь привлечь их внимание. Он с сокрушённым видом постукивал указательным пальцем по лбу, давая понять, что вдова Жюля Жири самым несомненным образом безумна, — и эта пантомима укрепила господина Ришара в решимости избавиться от контролёра, держащего у себя на службе помешанную. Меж тем достойная дама всё разглагольствовала о своём призраке, живописуя теперь его щедрость:

— По окончании представления он всегда даёт мне два франка, иной раз пять, а иной и все десять, когда подолгу не появляется. Только с тех пор, как его снова принялись донимать, он не даёт мне ровным счётом ничего.

— Простите, милейшая, — сказал Моншармен, а госпожа Жири при этой упорной фамильярности встряхнула перьями своего засаленного чепца, — простите, но как же призрак ухитряется давать вам ваши два франка?

— Да оставляет их на маленькой полочке в ложе, вот как. Я нахожу их вместе с программкой, которую всегда ему подаю. Иными вечерами я нахожу в ложе цветы — розу, что, должно быть, обронила его дама... ведь порой он приводит с собою даму; однажды они забыли веер.

— Вот как, призрак забыл веер? И что же вы с ним сделали?

— Да отнесла его обратно в ложу на другой вечер.

Тут раздался голос контролёра:

— Вы нарушили правила; мне придётся вас оштрафовать, госпожа Жири.

— Придержите-ка язык, дурень! — пробормотал господин Фирмен Ришар.

— Вы принесли веер обратно. А дальше?

— А дальше они унесли его с собою, сударь; к концу представления его уже не было; а взамен мне оставили коробочку английских леденцов, до которых я большая охотница. Это одна из милых причуд призрака.

— Довольно, госпожа Жири. Вы можете идти.

Когда госпожа Жири откланялась и вышла с достоинством, никогда её не покидавшим, директор сказал контролёру, что они решили отказаться от услуг этой старой сумасшедшей; а когда удалился, в свой черёд, и контролёр, они велели управляющему свести его счёты. Оставшись одни, директора поведали друг другу об одной и той же мысли, что пришла обоим на ум, — а именно, что им следует самим разобраться в этом дельце с пятой ложей.