Глава 4 из 27

Глава III Таинственная причина

Тем временем шла прощальная церемония. Я уже говорил, что это пышное торжество давалось по случаю ухода на покой господ Дебьенна и Полиньи, которые решили «умереть красиво», как принято выражаться в наши дни. В осуществлении этой хоть и печальной, но благородной программы им помогало всё, что имело вес в светском и артистическом мире Парижа. Все эти люди сошлись после спектакля в фойе балета, где Сорелли с бокалом шампанского в руке и заранее приготовленной речью на кончике языка поджидала прибытия уходящих директоров. Позади неё танцовщицы кордебалета, юные и не очень, шёпотом обсуждали события дня или обменивались осторожными знаками с друзьями — шумной толпой, что окружала накрытые вдоль наклонного пола столы с ужином.

Кое-кто из танцовщиц уже переоделся в обычное платье, но большинство ещё оставалось в юбочках из воздушного газа; и все сочли уместным придать себе особое выражение лица по такому случаю — все, кроме маленькой Жамм, чьи пятнадцать вёсен — счастливый возраст! — казалось, уже успели позабыть о призраке и о смерти Жозефа Бюке. Она без умолку смеялась и болтала, скакала и проказничала, пока на ступенях фойе не появились господа Дебьенн и Полиньи, — и тут нетерпеливая Сорелли строго призвала её к порядку.

Все заметили, что уходящие директора выглядели весёлыми, как это водится в Париже. Никогда не станет истинным парижанином тот, кто не научился носить маску весёлости поверх своих печалей и маску грусти, скуки или равнодушия — поверх сокровенной радости. Вы знаете, что у кого-то из ваших друзей беда; не пытайтесь его утешить: он скажет, что уже утешился; но если ему улыбнулась удача, будьте осторожны с поздравлениями: он находит её столь естественной, что удивится, зачем вы вообще об этом заговорили. В Париже вся наша жизнь — сплошной маскарад; и фойе балета — последнее место, где двое столь искушённых людей, как господа Дебьенн и Полиньи, допустили бы оплошность выдать своё горе, каким бы искренним оно ни было. Они уже улыбались, пожалуй, слишком широко в ответ на речь Сорелли, когда возглас этой шальной девчонки Жамм так грубо оборвал улыбку директоров, что скрытое под нею выражение отчаяния и смятения сделалось явным для всех глаз:

— Призрак Оперы!

Жамм выкрикнула эти слова тоном неописуемого ужаса; и её палец указал среди толпы франтов на лицо столь бледное, столь мрачное и столь безобразное, с двумя такими глубокими чёрными провалами под нависшими бровями, что этот череп немедленно стяжал огромный успех.

— Призрак Оперы! Призрак Оперы! — Все смеялись, толкали соседей и хотели угостить Призрака Оперы вином, но того уже не было. Он скользнул сквозь толпу; и остальные тщетно искали его, пока двое пожилых господ пытались успокоить маленькую Жамм, а маленькая Жири визжала, точно павлин.

Сорелли была вне себя; ей так и не дали закончить речь; директора поцеловали её, поблагодарили и умчались проворнее самого призрака. Никого это не удивило, ибо было известно, что им предстоит пройти ту же церемонию этажом выше, в фойе певцов, а под конец лично принять своих друзей, в последний раз, в большом холле перед директорской конторой, где будет накрыт настоящий ужин.

Здесь их встретили новые директора, господа Арман Моншармен и Фирмен Ришар, которых они едва знали; тем не менее в изъявлениях дружбы недостатка не было, и в ответ посыпалась тысяча льстивых комплиментов, так что те из гостей, кто опасался провести довольно скучный вечер, тотчас же повеселели. Ужин прошёл почти оживлённо, а особенно ловкая речь представителя правительства, где слава минувшего сплеталась с грядущими успехами, установила самую сердечную атмосферу.

Уходящие директора уже передали своим преемникам два крохотных универсальных ключа, отпиравших все двери — тысячи дверей — здания Оперы. И эти ключики, предмет всеобщего любопытства, переходили из рук в руки, когда внимание некоторых гостей отвлекло сделанное ими на другом конце стола открытие: то самое странное, мертвенно-бледное и фантастическое лицо с запавшими глазами, которое уже появлялось в фойе балета и было встречено возгласом маленькой Жамм:

— Призрак Оперы!

Там сидел призрак, самый что ни на есть настоящий, вот только он ничего не ел и не пил. Те, кто поначалу глядел на него с улыбкой, кончали тем, что отворачивались, ибо вид его тотчас навевал самые погребальные мысли. Никто не повторил шутки, прозвучавшей в фойе, никто не воскликнул:

— Вот он, Призрак Оперы!

Сам он не проронил ни слова, и даже ближайшие соседи не могли бы сказать, в какой именно миг он опустился на стул между ними; но каждый чувствовал, что, если бы мёртвые и вправду являлись подсесть к столу живых, они не могли бы иметь более жуткий вид. Друзья Фирмена Ришара и Армана Моншармена решили, что этот тощий, костлявый гость — знакомый Дебьенна или Полиньи, тогда как друзья Дебьенна и Полиньи полагали, что этот мертвец из компании Фирмена Ришара и Армана Моншармена.

В итоге никто не потребовал объяснений; не отпустил неприятного замечания; не отпустил безвкусной шутки, которая могла бы оскорбить этого гостя из могилы. Кое-кто из присутствовавших, знавший историю призрака и его описание, данное старшим машинистом сцены, — о смерти Жозефа Бюке они не ведали, — подумал про себя, что человека на конце стола вполне можно было бы принять за него; и всё же, согласно рассказу, у призрака не было носа, а у этой особы нос имелся. Впрочем, господин Моншармен утверждает в своих «Воспоминаниях», что нос гостя был прозрачным: «длинный, тонкий и прозрачный» — таковы его точные слова. Со своей стороны прибавлю, что это вполне могло бы относиться к накладному носу. Возможно, господин Моншармен принял за прозрачность то, что было лишь блеском. Всякий знает, что ортопедическая наука снабжает превосходными фальшивыми носами тех, кто лишился своего от природы или вследствие операции.

В самом ли деле призрак занял в тот вечер, без приглашения, место за директорским столом? И можем ли мы быть уверены, что это была фигура самого Призрака Оперы? Кто отважится утверждать это наверняка? Я упоминаю о происшествии не потому, что хоть на миг желаю уверить читателя — или хотя бы попытаться уверить, — будто призрак был способен на столь возвышенную дерзость; но потому, что, в конце концов, всё это не вымысел.

Господин Арман Моншармен в одиннадцатой главе своих «Воспоминаний» говорит:

«Вспоминая тот первый вечер, я не могу отделить тайну, доверенную нам господами Дебьенном и Полиньи в их кабинете, от присутствия на нашем ужине той ПРИЗРАЧНОЙ особы, которой не знал никто из нас».

А случилось вот что. Господа Дебьенн и Полиньи, сидевшие в середине стола, не заметили человека с черепом вместо лица. Внезапно тот заговорил.

— Балерины правы, — сказал он. — Смерть бедного Бюке, быть может, вовсе не так естественна, как думают.

Дебьенн и Полиньи вздрогнули.

— Бюке умер? — вскричали они.

— Да, — спокойно ответил человек, или тень человека. — Его нашли нынче вечером повешенным в третьем подвале, между декорацией фермы и декорацией из «Короля Лахорского».

Оба директора, вернее, бывших директора, тотчас поднялись и странно уставились на говорившего. Они были взволнованы больше, чем следовало бы, — то есть больше, чем следует волноваться при вести о самоубийстве старшего машиниста сцены. Они переглянулись. Оба сделались белее скатерти. Наконец Дебьенн подал знак господам Ришару и Моншармену; Полиньи пробормотал гостям несколько извинений; и все четверо удалились в директорский кабинет. Дальнейший рассказ я предоставляю господину Моншармену. В своих «Воспоминаниях» он говорит:

«Господа Дебьенн и Полиньи, казалось, всё больше волновались, и было видно, что им предстоит сообщить нам нечто весьма затруднительное. Сперва они спросили, знаем ли мы человека, сидевшего на конце стола и объявившего им о смерти Жозефа Бюке; и, когда мы ответили отрицательно, вид у них стал ещё более озабоченным. Они взяли у нас из рук универсальные ключи, с минуту разглядывали их и посоветовали нам заказать, с величайшей секретностью, новые замки для комнат, чуланов и шкафов, которые мы пожелали бы держать наглухо запертыми. Сказано это было так забавно, что мы рассмеялись и спросили, водятся ли в Опере воры. Они ответили, что есть кое-что похуже — это ПРИЗРАК. Мы снова расхохотались, уверенные, что они тешат нас какой-то шуткой, призванной увенчать наше маленькое торжество. Затем, по их просьбе, мы сделались „серьёзными“, решив им подыграть и войти в дух игры. Они сказали, что ни за что не заговорили бы с нами о призраке, если бы не получили от него самого настойчивого приказа быть с ним любезными и исполнять любую его просьбу. Однако, радуясь тому, что покидают владения, где безраздельно царит эта тираническая тень, они до последней минуты колебались, стоит ли рассказывать нам эту диковинную историю, к восприятию которой наш скептический ум был решительно не готов. Но весть о смерти Жозефа Бюке послужила им грубым напоминанием о том, что всякий раз, стоило им пренебречь желаниями призрака, какое-нибудь причудливое или бедственное событие возвращало их к сознанию своей зависимости.

Пока звучали эти неожиданные признания, произносимые тоном самой сокровенной и важной доверительности, я поглядывал на Ришара. Ришар ещё в студенческие годы стяжал громкую славу шутника, и, казалось, он смаковал блюдо, что подавали теперь ему самому. Он не упускал ни кусочка, хоть приправа и была несколько зловещей из-за смерти Бюке. Он скорбно покачивал головой, пока другие говорили, и черты его приняли выражение человека, горько сожалеющего о том, что принял Оперу, теперь, когда узнал, что в дело замешан призрак. Я не придумал ничего лучшего, как рабски подражать этому его виду отчаяния. И всё же, несмотря на все наши старания, под конец мы не удержались и расхохотались прямо в лицо господам Дебьенну и Полиньи, которые, видя, как мы разом переходим из мрачнейшего расположения духа к самому дерзкому веселью, повели себя так, будто сочли, что мы сошли с ума.

Шутка становилась несколько утомительной; и Ришар спросил не то всерьёз, не то в насмешку:

— Но, в конце концов, чего же хочет этот ваш призрак?

Господин Полиньи подошёл к своему столу и вернулся с копией регламентной книги. Регламентная книга начинается известными словами о том, что „дирекция Оперы обязана придавать спектаклям Национальной академии музыки блеск, подобающий первой лирической сцене Франции“, и заканчивается статьёй 98, гласящей, что привилегия может быть отозвана, если директор нарушит условия, оговорённые в регламентной книге. За сим следуют условия числом четыре.

Копия, предъявленная господином Полиньи, была написана чёрными чернилами и совершенно схожа с той, что имелась у нас, за исключением того, что в конце содержала абзац, выведенный красными чернилами странным, старательным почерком, словно буквы писали, обмакивая в чернила спичечные головки, — почерком ребёнка, который так и не пошёл дальше палочек и не научился соединять буквы. Абзац этот, слово в слово, гласил:

„5. Или если директор в течение любого месяца просрочит более чем на две недели выплату содержания, положенного им Призраку Оперы, — содержания в двадцать тысяч франков в месяц, сиречь двести сорок тысяч франков в год“.

Господин Полиньи нерешительным пальцем указал на эту последнюю статью, которой мы, разумеется, никак не ожидали.

— И это всё? Больше он ничего не хочет? — спросил Ришар с величайшим хладнокровием.

— Хочет, — ответил Полиньи.

И он принялся перелистывать регламентную книгу, пока не дошёл до статьи, указывающей дни, когда известные ложи должны оставляться в бесплатное распоряжение президента республики, министров и прочих. В конце этой статьи была добавлена строка, тоже красными чернилами:

„Ложа номер пять первого яруса должна предоставляться в распоряжение Призрака Оперы на каждое представление“.

Увидев это, нам не оставалось ничего иного, как подняться со стульев, крепко пожать руки нашим двум предшественникам и поздравить их с тем, что они выдумали эту прелестную шутку, доказывающую, что старинному французскому чувству юмора угасание не грозит. Ришар прибавил, что теперь понимает, отчего господа Дебьенн и Полиньи оставляют пост директоров Национальной академии музыки. Вести дела с эдаким несуразным призраком попросту невозможно.

— Что и говорить, двести сорок тысяч франков на дороге не валяются, — произнёс господин Полиньи, не поведя ни единым мускулом лица. — А задумались ли вы, во что нам обходилась потеря ложи номер пять? Мы ни разу её не продали; мало того — нам пришлось вернуть абонемент. Помилуйте, это ужасно! Мы решительно не можем трудиться ради содержания призраков! Мы предпочитаем уйти!

— Да, — подхватил господин Дебьенн, — мы предпочитаем уйти. Идёмте.

И он поднялся. Ришар сказал:

— Но, в конце-то концов, мне сдаётся, что вы были слишком уж добры к призраку. Будь у меня такой докучливый призрак, я не колеблясь велел бы его арестовать.

— Но как? Где? — воскликнули они хором. — Мы ведь ни разу его не видели!

— А когда он приходит в свою ложу?

— МЫ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛИ ЕГО В ЛОЖЕ.

— Тогда продайте её.

— Продать ложу Призрака Оперы! Что ж, господа, попробуйте.

После чего мы вчетвером покинули кабинет. Мы с Ришаром „в жизни своей не смеялись так от души“».