Глава 3 из 27

Глава II — Новая Маргарита

На первой площадке Сорелли столкнулась с графом де Шаньи, который поднимался по лестнице. Граф, обыкновенно столь невозмутимый, казался чрезвычайно взволнованным.

— А я как раз шёл к вам, — сказал он, снимая шляпу. — О, Сорелли, что за вечер! А Кристина Даэ — какое торжество!

— Не может быть! — воскликнула Мег Жири. — Полгода назад она пела как старая кастрюля! Но пропустите нас, милый граф, — продолжала озорница с дерзким книксеном. — Мы идём справиться о несчастном, которого нашли повешенным.

Как раз в эту минуту мимо суетливо проходил заведующий постановкой и, услышав эти слова, остановился.

— Что? — грубо воскликнул он. — Вы, девочки, уже слышали? Так вот, прошу вас, забудьте об этом на сегодняшний вечер — и главное, пусть об этом не узнают господин Дебьенн и господин Полиньи; это слишком расстроило бы их в последний день.

Все двинулись дальше, в фойе балета, которое уже было полно народу. Граф де Шаньи был прав: ни одно гала-представление не могло сравниться с этим. Все великие композиторы того времени поочерёдно дирижировали собственными произведениями. Пели Фор и Краусс; и в этот вечер Кристина Даэ впервые открыла своё истинное лицо изумлённой и восторженной публике. Гуно дирижировал Похоронным маршем марионетки; Рейер — своей прекрасной увертюрой к «Сигурду»; Сен-Санс — «Пляской смерти» и «Восточной грёзой»; Массне — неизданным венгерским маршем; Гиро — своим «Карнавалом»; Делиб — «Медленным вальсом» из «Сильвии» и «Пиццикато» из «Коппелии». Мадемуазель Краусс спела болеро из «Сицилийской вечерни», а мадемуазель Дениза Блох — застольную песню из «Лукреции Борджиа».

Но истинное торжество было уготовано Кристине Даэ, которая начала с нескольких сцен из «Ромео и Джульетты». Впервые молодая артистка пела в этом творении Гуно, не перенесённом на сцену Оперы и возобновлённом в Комической опере после того, как оно было поставлено в старом Лирическом театре госпожой Карвальо. Те, кто её слышал, говорят, что голос её в этих сценах был ангельским; но это было ничто в сравнении с теми нечеловеческими нотами, что она взяла в сцене в темнице и в заключительном трио «Фауста», которое она спела вместо занемогшей Карлотты. Никто никогда не слышал и не видел ничего подобного.

В тот вечер Даэ явила новую Маргариту — Маргариту такого блеска, такого сияния, о каких доселе не подозревали. Весь зал обезумел, вскочил на ноги, крича, ликуя, рукоплеща, меж тем как Кристина рыдала и лишалась чувств на руках у своих товарищей по сцене, и её пришлось унести в уборную. Впрочем, кое-кто из абонентов возроптал. Отчего же от них так долго скрывали столь великое сокровище? До сих пор Кристина Даэ была недурным Зибелем при слишком уж вещественно-пышной Маргарите Карлотты. И понадобилось необъяснимое и непростительное отсутствие Карлотты в этот праздничный вечер, чтобы малютка Даэ, по первому же мановению, показала всё, на что она способна, в той части программы, что предназначалась испанской диве! Так вот, абоненты желали знать, отчего Дебьенн и Полиньи обратились именно к Даэ, когда Карлотта заболела? Знали ли они о её скрытом даровании? А если знали, отчего таили его? И отчего сама она его таила? Как ни странно, за нею в ту пору не числилось учителя пения. Она не раз говорила, что впредь намерена заниматься одна. Всё это было загадкой.

Граф де Шаньи, стоя в своей ложе, слушал это исступление и сам принимал в нём участие, громко рукоплеща. Филиппу Жоржу Мари, графу де Шаньи, только что исполнился сорок один год. Это был знатный аристократ и красивый мужчина, выше среднего роста, с приятными чертами, несмотря на суровый лоб и довольно холодный взгляд. С женщинами он был изысканно вежлив, а с мужчинами держался несколько надменно, и те не всегда прощали ему успехи в свете. У него было превосходное сердце и безупречная совесть. По смерти старого графа Филибера он стал главой одного из древнейших и знатнейших родов Франции, чей герб восходил к четырнадцатому столетию. Шаньи владели обширными поместьями; и когда старый граф, вдовец, скончался, Филиппу нелегко было принять на себя управление столь огромным имением. Его две сестры и брат Рауль и слышать не хотели о разделе, отказались от своих долей и целиком отдались в руки Филиппа, словно право первородства никогда не переставало существовать. Когда обе сестры вышли замуж — в один и тот же день, — они получили свою часть от брата не как то, что принадлежало им по праву, а как приданое, за которое они его благодарили.

Графиня де Шаньи, урождённая де Мороги де Ла Мартиньер, умерла, дав жизнь Раулю, родившемуся двадцатью годами позже своего старшего брата. Ко времени смерти старого графа Раулю было двенадцать лет. Филипп деятельно занялся воспитанием мальчика. В этом деле ему превосходно помогали сперва сёстры, а затем старая тётушка, вдова морского офицера, жившая в Бресте и привившая юному Раулю любовь к морю. Юноша поступил на учебное судно «Борда», с отличием окончил курс и без шума совершил кругосветное плавание. Благодаря могущественному покровительству он только что был назначен участником официальной экспедиции на борту «Рекена», которую предстояло отправить за Полярный круг на поиски уцелевших из экспедиции Д'Артуа, о коих вот уже три года не было ни слуху ни духу. Пока же он наслаждался долгим отпуском, которому оставалось ещё полгода; и вдовствующие дамы Сен-Жерменского предместья уже жалели красивого и с виду хрупкого юнца из-за тяжких трудов, что его ожидали.

Застенчивость юного моряка — я едва не сказал: его невинность — была поразительна. Казалось, он только что оторвался от женских юбок. И в самом деле, изнеженный двумя сёстрами и старой тётушкой, он сохранил от этого чисто женского воспитания повадки почти простодушные, отмеченные обаянием, которого ничто ещё не сумело омрачить. Ему было немногим больше двадцати одного года, а выглядел он на восемнадцать. У него были небольшие светлые усики, прекрасные голубые глаза и нежный, как у девушки, цвет лица.

Филипп баловал Рауля. Начать с того, что он очень им гордился и с удовольствием предвкушал славное поприще для младшего брата на флоте, где один из их предков, знаменитый Шаньи де Ла Рош, был в чине адмирала. Он воспользовался отпуском молодого человека, чтобы показать ему Париж со всеми его роскошными и артистическими усладами. Граф полагал, что в возрасте Рауля не годится быть чересчур добродетельным. Сам Филипп обладал нравом, весьма уравновешенным как в трудах, так и в удовольствиях; поведение его всегда было безукоризненным, и он был неспособен подать брату дурной пример. Он повсюду брал его с собой. Он ввёл его даже в фойе балета. Мне известно, что графа молва связывала с Сорелли. Но едва ли можно было вменить в преступление этому вельможе, холостяку, располагавшему избытком досуга, тем более что сёстры его были уже устроены, что он приходил провести часок-другой после обеда в обществе танцовщицы, которая, хотя и не блистала особым остроумием, обладала прекраснейшими на свете глазами! Да к тому же есть места, где истинный парижанин, коль скоро он носит звание графа де Шаньи, обязан показываться; и в ту пору фойе балета в Опере было одним из таких мест.

Наконец, Филипп, быть может, и не повёл бы брата за кулисы Оперы, если бы Рауль не был тем, кто первым его о том просил, вновь и вновь возобновляя свою просьбу с кроткой настойчивостью, о которой граф вспомнил впоследствии.

В тот вечер Филипп, отхлопав Даэ, обернулся к Раулю и увидел, что тот совсем побледнел.

— Разве вы не видите, — сказал Рауль, — что эта женщина лишается чувств?

— Ты и сам вот-вот лишишься чувств, — сказал граф. — Что с тобой?

Но Рауль уже овладел собою и встал.

— Пойдём посмотрим, — сказал он, — прежде она никогда так не пела.

Граф бросил на брата любопытный улыбающийся взгляд и, казалось, был весьма доволен. Вскоре они очутились у двери, ведущей из зала на сцену. Множество абонентов медленно пробиралось сквозь неё. Рауль, сам того не сознавая, рвал перчатки, а Филипп был слишком добросердечен, чтобы посмеяться над его нетерпением. Но теперь он понял, отчего Рауль бывал рассеян, когда к нему обращались, и отчего всякий разговор он неизменно старался свести к Опере.

Они вышли на сцену и протолкались сквозь толпу господ, рабочих, статистов и хористок; Рауль шёл впереди, чувствуя, что сердце уже не принадлежит ему, с лицом, застывшим от страсти, тогда как граф Филипп с трудом поспевал за ним и продолжал улыбаться. В глубине сцены Раулю пришлось остановиться перед натиском маленькой стайки балерин, преградивших проход, в который он хотел войти. Не одна насмешливая фраза сорвалась с накрашенных губ, но он не отвечал; и наконец ему удалось пройти, и он нырнул в полумрак коридора, звеневшего именем «Даэ! Даэ!». Граф с удивлением обнаружил, что Рауль знает дорогу. Сам он никогда не водил его к Кристине и пришёл к выводу, что Рауль, должно быть, ходил туда один, покуда граф оставался в фойе, беседуя с Сорелли, которая часто просила его подождать до её выхода и порой протягивала ему маленькие гетры, в которых сбегала из уборной, дабы уберечь белизну атласных балетных туфель и трико телесного цвета. У Сорелли было оправдание: она потеряла мать.

Отложив на несколько минут свой обычный визит к Сорелли, граф последовал за братом по коридору, что вёл к уборной Даэ, и увидел, что никогда ещё она не была так набита, как в этот вечер, когда весь театр казался взбудораженным её успехом, а также её обмороком. Ибо девушка ещё не пришла в себя; и театральный врач как раз явился в ту минуту, когда следом за ним вошёл Рауль. И вот Кристина, открывая глаза на руках у одного, принимала первую помощь от другого. Граф и многие другие толпились в дверях.

— Не находите ли вы, доктор, что этим господам лучше бы освободить комнату? — холодно спросил Рауль. — Здесь нечем дышать.

— Вы совершенно правы, — сказал доктор.

И он выпроводил всех, кроме Рауля и горничной, которая глядела на Рауля с самым неприкрытым изумлением. Она никогда прежде его не видела и всё же не осмелилась ни о чём спросить; а доктор вообразил, что молодой человек ведёт себя так лишь потому, что имеет на то право. И вот виконт остался в комнате, наблюдая за Кристиной, медленно возвращавшейся к жизни, тогда как даже директоры-компаньоны, Дебьенн и Полиньи, пришедшие выразить сочувствие и поздравления, оказались вытеснены в коридор, в толпу щёголей. Граф де Шаньи, стоявший среди них, рассмеялся:

— Ах, плутишка, плутишка! — И прибавил вполголоса: — Эти юнцы со своими девичьими манерами! Всё-таки он Шаньи!

Он повернул было к уборной Сорелли, но встретил её по дороге, с её маленькой стайкой трепещущих балерин, как мы уже видели.

Тем временем Кристина Даэ глубоко вздохнула, и вздоху этому ответил стон. Она повернула голову, увидела Рауля и вздрогнула. Она взглянула на доктора, которого одарила улыбкой, затем на горничную, затем снова на Рауля.

— Сударь, — произнесла она голосом чуть громче шёпота, — кто вы?

— Мадемуазель, — отвечал молодой человек, опустившись на одно колено и запечатлев горячий поцелуй на руке дивы, — я тот мальчик, что бросился в море за вашим шарфом.

Кристина снова взглянула на доктора и на горничную; и все трое рассмеялись.

Рауль густо покраснел и поднялся.

— Мадемуазель, — сказал он, — раз вам угодно меня не узнавать, я хотел бы сказать вам кое-что наедине, нечто весьма важное.

— Когда мне станет лучше, вы не против? — И голос её дрогнул. — Вы были очень добры.

— Да, вам надо уйти, — сказал доктор со своей самой приятной улыбкой. — Предоставьте мне позаботиться о мадемуазель.

— Я больше не больна, — вдруг сказала Кристина со странной и неожиданной силой.

Она поднялась и провела рукой по векам.

— Благодарю вас, доктор. Я хотела бы остаться одна. Прошу вас, уйдите, все. Оставьте меня. Я нынче так неспокойна.

Доктор попытался было слабо возразить, но, заметив явное волнение девушки, счёл, что лучшее средство — не перечить ей. И он удалился, сказав Раулю за дверью:

— Она сегодня сама не своя. Обычно она такая кроткая.

Затем он пожелал доброй ночи, и Рауль остался один. Вся эта часть театра теперь опустела. Прощальная церемония, без сомнения, происходила в фойе балета. Рауль подумал, что Даэ может туда пойти, и стал ждать в безмолвном уединении, даже спрятавшись в спасительной тени какого-то дверного проёма. Он чувствовал жестокую боль в сердце, и как раз об этом он хотел без промедления поговорить с Даэ.

Внезапно дверь уборной отворилась, и горничная вышла одна, неся какие-то узлы. Он остановил её и спросил, как чувствует себя её госпожа. Женщина засмеялась и ответила, что госпожа совсем здорова, но что беспокоить её не следует, ибо она желает остаться одна. И она пошла дальше. Одна лишь мысль наполняла воспалённый мозг Рауля: разумеется, Даэ желает остаться одна ради него! Разве не сказал он ей, что хочет говорить с нею наедине?

Едва дыша, он подошёл к уборной и, приложив ухо к двери, дабы уловить её ответ, приготовился постучать. Но рука его опустилась. Он услышал в уборной мужской голос, произнёсший странно повелительным тоном:

— Кристина, вы должны меня полюбить!

И голос Кристины, бесконечно печальный и дрожащий, словно сквозь слёзы, ответил:

— Как вы можете так говорить? Когда я пою лишь для вас!

Рауль прислонился к створке двери, чтобы унять боль. Сердце его, казалось навсегда замершее, вернулось в грудь и громко забилось. Весь коридор гудел от его ударов, и в ушах у Рауля стоял оглушительный шум. Наверное, если сердце его будет так шуметь, они услышат это внутри, отворят дверь, и молодого человека с позором прогонят. Каково положение для Шаньи! Быть пойманным за подслушиванием у двери! Он сжал сердце обеими руками, чтобы заставить его умолкнуть.

Мужской голос заговорил снова:

— Вы очень устали?

— О, нынче я отдала вам душу, и я мертва! — ответила Кристина.

— Ваша душа — прекрасная вещь, дитя моё, — отвечал степенный мужской голос, — и я благодарю вас. Ни один император не получал столь дивного дара. Нынче ангелы плакали.

Больше Рауль ничего не расслышал. И всё же он не ушёл, но, словно опасаясь, что его застигнут, вернулся в свой тёмный угол, решив дождаться, пока мужчина покинет комнату. В один и тот же миг он узнал, что такое любовь и что такое ненависть. Он знал, что любит. Он хотел узнать, кого ненавидит. К величайшему его изумлению, дверь отворилась, и Кристина Даэ появилась одна, закутанная в меха, с лицом, скрытым под кружевной вуалью. Она затворила за собой дверь, но Рауль заметил, что она её не заперла. Она прошла мимо него. Он даже не проводил её взглядом, ибо глаза его были прикованы к двери, которая больше не отворялась.

Когда коридор снова опустел, он пересёк его, отворил дверь уборной, вошёл и затворил её за собой. Он очутился в кромешной тьме. Газ был потушен.

— Здесь кто-то есть! — сказал Рауль, прислонившись спиной к затворённой двери, дрожащим голосом. — От кого вы прячетесь?

Вокруг были тьма и безмолвие. Рауль слышал лишь звук собственного дыхания. Он вовсе не замечал, что бесцеремонность его поведения переходит всякие границы.

— Вы не выйдете отсюда, пока я вас не выпущу! — воскликнул он. — Если вы не отвечаете, значит, вы трус! Но я вас разоблачу!

И он чиркнул спичкой. Огонёк осветил комнату. В комнате никого не было! Рауль, сперва повернув ключ в замке, зажёг газовые рожки. Он вошёл в туалетную каморку, отворил шкафы, обшарил всё, ощупал стены влажными руками. Ничего!

— Вот тебе на! — сказал он вслух. — Уж не схожу ли я с ума?

Минут десять он простоял, прислушиваясь к шипению газа в тишине пустой комнаты; влюблённый, каким он был, он даже не подумал украсть ленту, что подарила бы ему аромат любимой женщины. Он вышел, не сознавая, что делает и куда идёт. В некий миг своего беспорядочного странствия он ощутил ледяное дуновение, ударившее ему в лицо. Он очутился у подножия лестницы, по которой позади него вереница рабочих несла нечто вроде носилок, покрытых белой простынёй.

— Где здесь выход, будьте любезны? — спросил он у одного из них.

— Прямо перед вами, дверь открыта. Но дайте нам пройти.

Указывая на носилки, он машинально спросил:

— Что это?

Рабочие ответили:

— Это Жозеф Бюке, которого нашли в третьем подвале, повешенным между декорацией фермы и декорацией из «Короля Лагорского».

Он снял шляпу, отступил, чтобы дать дорогу процессии, и вышел.