Глава 6 из 27

Глава V Заколдованная скрипка

Кристина Даэ, из-за интриг, к которым я ещё вернусь, не сразу продолжила своё триумфальное шествие в Опере. После знаменитого торжественного вечера она спела лишь однажды — у герцогини де Цюрих; но то был последний случай, когда её слышали в частном кругу. Без всякого убедительного повода она отказалась выступить на благотворительном концерте, где обещала своё участие. Она держалась так, словно уже не была госпожой собственной судьбы и словно страшилась нового успеха.

Ей было известно, что граф де Шаньи, желая угодить брату, всячески хлопотал за неё перед господином Ришаром; и она написала графу, чтобы поблагодарить его и вместе с тем просить прекратить ходатайства в её пользу. Причина этого странного поведения так и осталась неизвестной. Одни уверяли, что дело в непомерной гордыне; другие говорили о её неземной скромности. Но люди театра не так уж скромны; и, думаю, я не слишком уклонюсь от истины, если объясню её поступок попросту страхом. Да, я полагаю, что Кристину Даэ напугало то, что с нею произошло. У меня есть письмо Кристины (оно входит в собрание Перса), относящееся к этому времени и выдающее чувство совершенного смятения:

«Я сама не своя, когда пою», — пишет бедное дитя.

Она нигде не показывалась; и виконт де Шаньи тщетно пытался с нею увидеться. Он писал ей, прося позволения навестить её, но уже отчаялся получить ответ, когда однажды утром она прислала ему следующую записку:

СУДАРЬ!

Я не забыла мальчика, который бросился в море, чтобы спасти мой шарф. Мне кажется, я должна написать вам сегодня, когда еду в Перрос, исполняя священный долг. Завтра годовщина смерти моего бедного отца, которого вы знали и который вас очень любил. Он покоится там, вместе со своей скрипкой, на кладбище при маленькой церкви, у подножия склона, где мы играли детьми, близ дороги, где, став немного старше, мы простились в последний раз.

Виконт де Шаньи поспешно заглянул в железнодорожный справочник, оделся как мог быстро, набросал несколько строк, чтобы слуга передал их брату, и вскочил в экипаж, доставивший его на вокзал Монпарнас как раз вовремя, чтобы опоздать на утренний поезд. Он провёл унылый день в городе и приободрился лишь к вечеру, когда занял место в купе бретонского экспресса. Он перечитывал записку Кристины снова и снова, вдыхая её аромат, воскрешая милые картины детства, и провёл остаток этой томительной ночной поездки в лихорадочных грёзах, что начинались и кончались Кристиной Даэ. Занимался рассвет, когда он сошёл в Ланьоне. Он поспешил к дилижансу на Перрос-Гирек. Он был единственным пассажиром. Он расспросил возницу и узнал, что накануне вечером в Перрос приехала молодая дама, с виду парижанка, и остановилась в гостинице под названием «Заходящее солнце».

Чем ближе он подъезжал к ней, тем нежнее вспоминалась ему история маленькой шведской певицы. Большинство подробностей и поныне неизвестны публике.

Жил некогда в маленьком торговом городке неподалёку от Упсалы крестьянин со своей семьёй; всю неделю он ковырял землю, а по воскресеньям пел в церковном хоре. У этого крестьянина была дочка, которую он выучил музыкальной азбуке прежде, чем она научилась читать. Отец Даэ был великим музыкантом, быть может, сам того не ведая. Ни один скрипач во всей Скандинавии не играл так, как он. Слава о нём разнеслась далеко, и его всегда звали пускать пары в пляс на свадьбах и прочих празднествах. Жена его умерла, когда Кристине шёл шестой год. И тогда отец, для которого на свете существовали только дочь и музыка, продал свой клочок земли и отправился в Упсалу в поисках славы и удачи. Но нашёл он одну лишь нищету.

Он вернулся в деревню и стал бродить с ярмарки на ярмарку, наигрывая свои скандинавские напевы, а его дитя, ни на шаг не отходившее от него, слушало его в упоении или пело под его игру. Однажды на ярмарке в Лимбю их услышал профессор Валериус и увёз в Гётеборг. Он утверждал, что отец — первый скрипач в мире, а из дочери выйдет большая артистка. Позаботились о её образовании и воспитании. Она делала быстрые успехи и всех очаровывала своей миловидностью, изяществом манер и искренним желанием нравиться.

Когда Валериус с женой перебрались во Францию, они взяли Даэ и Кристину с собой. «Матушка» Валериус относилась к Кристине как к родной дочери. Что же до Даэ, то он стал чахнуть от тоски по родине. В Париже он вовсе не выходил из дому, а жил словно во сне, который поддерживал своей скрипкой. Часами он сидел, запершись в своей комнате с дочерью, тихо-тихо играл на скрипке и пел. Порой матушка Валериус подходила и слушала за дверью, утирала слезу и снова спускалась по лестнице на цыпочках, вздыхая по своим скандинавским небесам.

Казалось, Даэ оживал лишь к лету, когда вся семья отправлялась в Перрос-Гирек, в глухой уголок Бретани, где море было того же цвета, что и на его родине. Часто он играл на берегу свои самые грустные мелодии и уверял, будто море перестаёт шуметь, чтобы их послушать. А ещё он уговорил матушку Валериус потакать одной его причуде. В пору «прощений» — бретонских паломничеств, деревенских праздников и танцев, — он, как в былые дни, уходил со своей скрипкой, и ему позволяли брать с собой дочь на целую неделю. Они одаривали крохотные деревушки музыкой на год вперёд, а ночевали в сарае, отказываясь от постели в трактире, и лежали, прижавшись друг к другу, на соломе, как в те дни, когда бедствовали в Швеции. При этом одеты они были очень опрятно, милостыни не собирали, отказывались от предлагаемых грошей; и окрестный люд никак не мог взять в толк, отчего этот деревенский скрипач бродит по дорогам с прелестным ребёнком, поющим, как ангел небесный. За ними ходили из деревни в деревню.

Однажды маленький мальчик, гулявший со своей гувернанткой, увлёк её дальше, чем ей хотелось, потому что не мог оторваться от девочки, чей чистый, нежный голос словно привязывал его к ней. Они вышли на берег бухты, которая и поныне зовётся Трестрау, но где теперь, кажется, приютилось казино или что-то в этом роде. В ту пору там не было ничего, кроме неба, моря и полосы золотистого песка. Только ещё дул сильный ветер, и он унёс шарф Кристины в море. Кристина вскрикнула и протянула руки, но шарф уже уносило далеко по волнам. И тут она услышала голос:

— Ничего, я сейчас достану ваш шарф из моря.

И она увидела, как со всех ног бежит маленький мальчик, невзирая на крики и негодующие протесты почтенной дамы в чёрном. Мальчик, как был, одетый, бросился в море и вынес ей шарф. И мальчик, и шарф вымокли насквозь. Дама в чёрном подняла страшный шум, но Кристина весело рассмеялась и поцеловала мальчика, который был не кто иной, как виконт Рауль де Шаньи, гостивший в Ланьоне у своей тётки.

Всё лето они виделись и играли вместе едва ли не каждый день. По просьбе тётки, поддержанной профессором Валериусом, Даэ согласился давать юному виконту уроки игры на скрипке. Так Рауль научился любить те самые напевы, что чаровали детство Кристины. К тому же оба они были одинаково тихого и мечтательного склада. Они упивались сказками, старинными бретонскими преданиями; и любимой их забавой было ходить по домам и, точно нищие, выпрашивать эти истории у дверей:

— Сударыня... — или: — Добрый господин... не найдётся ли у вас какой сказочки для нас, будьте так добры?

И редко случалось, чтобы им не «дарили» какой-нибудь; ведь чуть ли не всякая старая бретонская бабушка хоть раз в жизни да видела, как «корриганы» пляшут при луне на вересковой пустоши.

Но высшим их наслаждением было в сумерки, в великой тишине вечера, когда солнце уже садилось в море, слушать, как Даэ, присев рядом с ними у дороги, вполголоса, будто боясь спугнуть призраков, которых он вызывал, рассказывал им предания северного края. И стоило ему умолкнуть, как дети принимались просить ещё.

Была одна сказка, которая начиналась так:

— Сидел король в маленькой лодке на одном из тех глубоких, недвижных озёр, что открываются, точно ясное око, среди норвежских гор...

А другая:

— Маленькая Лотта думала обо всём и ни о чём. Волосы у неё были золотые, как солнечные лучи, а душа такая же чистая и голубая, как её глаза. Она ластилась к матушке, была добра к своей кукле, бережно ухаживала за платьицем, за красными башмачками и за скрипкой, но больше всего любила, засыпая, слушать Ангела Музыки.

Пока старик рассказывал эту сказку, Рауль смотрел на голубые глаза и золотые волосы Кристины; а Кристина думала о том, как повезло Лотте — слышать Ангела Музыки, засыпая. Ангел Музыки участвовал во всех сказках папаши Даэ; и он уверял, что всякий великий музыкант, всякий великий художник хоть раз в жизни удостаивается посещения Ангела. Иногда Ангел склоняется над их колыбелью, как случилось с Лоттой, — вот отчего бывают маленькие чудо-дети, которые в шесть лет играют на скрипке лучше, чем иные мужи в пятьдесят, а это, согласитесь, поразительно. Иногда Ангел приходит гораздо позже, потому что дети были непослушны и не хотели учить уроки или разучивать гаммы. А иногда он и вовсе не приходит, потому что у детей дурное сердце или нечистая совесть.

Ангела никто никогда не видит; но его слышат те, кому назначено его слышать. Он часто приходит, когда его меньше всего ждут, когда человек печален и удручён. И тогда слух его вдруг улавливает небесные созвучия, божественный голос, который он запоминает на всю жизнь. Того, кого посетил Ангел, охватывает трепет, неведомый остальным смертным. И он уже не может коснуться инструмента или раскрыть уста для пения, не рождая звуков, перед которыми меркнут все прочие звуки, издаваемые человеком. Тогда люди, не знающие, что этих избранников посетил Ангел, говорят, что у них дар.

Маленькая Кристина спросила отца, слышал ли он Ангела Музыки. Но папаша Даэ печально покачал головой; а потом глаза его засветились, и он сказал:

— Ты услышишь его однажды, дитя моё! Когда я буду на небесах, я пошлю его к тебе!

В ту пору папаша уже начинал кашлять.

Три года спустя Рауль и Кристина снова встретились в Перросе. Профессор Валериус умер, но его вдова осталась во Франции с папашей Даэ и его дочерью, которые по-прежнему играли на скрипке и пели, окутывая своей грёзой гармонии добрую покровительницу, что жила отныне, казалось, одной лишь музыкой. Молодой человек — а он теперь стал молодым человеком — приехал в Перрос в надежде их отыскать и направился прямо к дому, где они обыкновенно останавливались. Сначала он увидел старика; а потом вошла Кристина с чайным подносом. Она вспыхнула при виде Рауля, который подошёл к ней и поцеловал её. Она задала ему несколько вопросов, мило исполнила обязанности хозяйки, снова взяла поднос и вышла из комнаты. Затем она выбежала в сад и укрылась на скамейке, во власти чувств, впервые всколыхнувших её юное сердце. Рауль последовал за ней, и они проговорили до самого вечера, очень робко. Они совсем переменились, стали осторожны, как два дипломата, и толковали друг с другом о вещах, не имевших никакого отношения к их зарождавшимся чувствам. Когда они прощались у дороги, Рауль, прижав поцелуй к дрожащей руке Кристины, сказал:

— Мадемуазель, я никогда вас не забуду!

И удалился, жалея о своих словах, ибо знал, что Кристина не может стать женой виконта де Шаньи.

Что до Кристины, то она старалась не думать о нём и всецело отдалась своему искусству. Она делала поразительные успехи, и слышавшие её пророчили, что она станет величайшей певицей в мире. Тем временем отец её умер; и вдруг она словно бы утратила вместе с ним свой голос, свою душу и свой дар. У неё осталось ровно столько — и лишь столько, — чтобы поступить в Консерваторию, где она ничем себя не проявила, посещала занятия без всякого воодушевления и получила награду единственно ради того, чтобы порадовать старую матушку Валериус, с которой продолжала жить.

Когда Рауль впервые увидел Кристину в Опере, он был очарован красотой девушки и милыми образами прошлого, которые она пробуждала, но был скорее удивлён невыразительностью её искусства. Он снова пришёл её послушать. Он шёл за нею за кулисы. Он поджидал её за приставной лесенкой. Он пытался привлечь её внимание. Не раз он провожал её до дверей ложи, но она его не замечала. Впрочем, она, казалось, вообще никого не замечала. Она была вся — безразличие. Рауль страдал, ибо она была очень красива, а он был робок и не смел признаться в своей любви даже самому себе. А затем грянула молния торжественного спектакля: небеса разверзлись, и голос ангела прозвучал на земле на радость людям и на полное пленение его сердца.

А потом... а потом раздался за дверью тот мужской голос — «Ты должна меня любить!» — и никого в комнате...

Отчего она рассмеялась, когда он напомнил ей о случае с шарфом? Отчего она его не узнала? И зачем она ему написала?..

Наконец добрались до Перроса. Рауль вошёл в прокуренную гостиную «Заходящего солнца» и тотчас увидел перед собой Кристину, которая улыбалась, не выказывая ни малейшего изумления.

— Вот вы и приехали, — сказала она. — Я чувствовала, что застану вас здесь, когда вернусь с обедни. Мне сказали об этом там, в церкви.

— Кто? — спросил Рауль, беря её маленькую руку в свою.

— Да мой бедный отец, тот, что умер.

Наступило молчание; а потом Рауль спросил:

— Не сказал ли вам ваш отец, что я вас люблю, Кристина, и что я не могу без вас жить?

Кристина покраснела до корней волос и отвернулась. Дрожащим голосом она проговорила:

— Меня? Да вы бредите, друг мой!

И, чтобы скрыть смущение, она рассмеялась.

— Не смейтесь, Кристина; я говорю совершенно серьёзно, — ответил Рауль.

А она серьёзно возразила:

— Не для того я позвала вас, чтобы слушать подобные речи.

— «Позвали»? Так вы сами позвали меня, Кристина; вы знали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и что я поспешу в Перрос. Как вы могли думать так, если не думали, что я вас люблю?

— Я думала, что вы вспомните наши детские игры здесь, в которых так часто участвовал мой отец. Право, я и сама не знаю, что я думала… Может быть, напрасно я вам написала… Эта годовщина и ваше внезапное появление в моей уборной в Опере, тем вечером, напомнили мне о давно минувших временах и заставили написать вам, словно я всё ещё та маленькая девочка, какой была тогда…

В том, как держалась Кристина, Раулю чудилось что-то неестественное. Он не ощущал в ней никакой враждебности — напротив: смятенная нежность, светившаяся в её глазах, говорила ему об обратном. Но отчего эта нежность была смятенной? Вот что он хотел знать и вот что не давало ему покоя.

— Когда вы увидели меня в вашей уборной, Кристина, вы тогда впервые меня заметили?

Лгать она не умела.

— Нет, — сказала она, — я видела вас несколько раз в ложе вашего брата. И на сцене тоже.

— Так я и думал! — сказал Рауль, сжимая губы. — Но тогда отчего же, когда вы увидели меня у своих ног, когда я напомнил вам, что выловил ваш шарф из моря, — отчего вы отвечали так, будто вовсе меня не знаете, и отчего вы смеялись?

Тон этих вопросов был так резок, что Кристина, ничего не ответив, устремила на Рауля изумлённый взгляд. Молодой человек и сам был поражён внезапной ссорой, которую посмел затеять в ту самую минуту, когда решился говорить с Кристиной словами кротости, любви и покорности. Так не говорил бы иной муж, иной любовник, облечённый всеми правами, с оскорбившей его женой, с изменившей ему возлюбленной. Но он зашёл слишком далеко и не видел иного выхода из нелепого положения, кроме как вести себя гнусно.

— Вы не отвечаете! — сказал он гневно и удручённо. — Что ж, я отвечу за вас. Это оттого, что в комнате был некто, мешавший вам, Кристина, некто, кому вы не желали дать понять, что можете заинтересоваться кем-то ещё!

— Если кто и мешал мне, друг мой, — холодно перебила его Кристина, — если кто и мешал мне в тот вечер, так это вы сами, ибо я велела вам покинуть комнату!

— Да, чтобы вы могли остаться с тем, другим!

— Что вы такое говорите, сударь? — взволнованно спросила девушка. — О каком другом вы толкуете?

— О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас!.. Сегодня я отдала вам свою душу, и теперь я мертва!»

Кристина схватила Рауля за руку и стиснула её с силой, какой никто не заподозрил бы в столь хрупком создании.

— Так вы подслушивали под дверью?

— Да, потому что я люблю вас безмерно… И я всё слышал…

— Что вы слышали?

И девушка, вдруг сделавшись странно спокойной, выпустила руку Рауля.

— Он сказал вам: «Кристина, вы должны меня любить!»

При этих словах смертельная бледность разлилась по лицу Кристины, тёмные круги легли вокруг её глаз, она пошатнулась и, казалось, вот-вот лишится чувств. Рауль кинулся к ней с распростёртыми руками, но Кристина уже поборола минутную слабость и тихо проговорила:

— Продолжайте! Продолжайте! Расскажите мне всё, что вы слышали!

Ничего не понимая, Рауль ответил:

— Я слышал, как он отвечал, когда вы сказали, что отдали ему душу: «Твоя душа — прекрасное сокровище, дитя, и я благодарю тебя. Ни один император не получал столь дивного дара. Ангелы плакали нынче ночью».

Кристина прижала руку к сердцу, охваченная неизъяснимым волнением. Взор её был устремлён в пустоту, как у безумной. Рауль был вне себя от ужаса. Но вдруг глаза Кристины увлажнились, и две крупные слезы, точно две жемчужины, скатились по её белым, как слоновая кость, щекам.

— Кристина!

— Рауль!

Молодой человек хотел заключить её в объятия, но она вырвалась и в великом смятении убежала.

Пока Кристина сидела запершись в своей комнате, Рауль не знал, что делать. От завтрака он отказался. Он был безмерно встревожен и горько удручён, видя, как часы, которые он надеялся провести столь сладостно, текут прочь без юной шведки. Отчего она не пришла побродить с ним по краю, где у них было столько общих воспоминаний? Он узнал, что она заказала в то утро мессу за упокой души своего отца и долго молилась в маленькой церкви и на могиле скрипача. И раз ей нечего было больше делать в Перросе — да и в самом деле она там ничего не делала, — отчего было ей тотчас не вернуться в Париж?

Рауль, понурившись, побрёл к кладбищу, что окружало церковь, и оказался совсем один среди могил, читая надписи; но, обогнув апсиду, он вдруг был поражён ослепительным пятном цветов, что раскинулись по белой земле. То были дивные алые розы, распустившиеся поутру в снегу и дарившие проблеск жизни среди мёртвых, ибо смерть была повсюду вокруг него. Она тоже, подобно цветам, выступала из земли, извергнувшей обратно немало своих мертвецов. Скелеты и черепа сотнями были свалены у церковной стены и держались на проволоке, оставлявшей всю эту жуткую груду на виду. Кости мертвецов, уложенные рядами, точно кирпичи, образовывали первый ряд кладки, на которой были возведены стены ризницы. Дверь ризницы отворялась посреди этого костяного сооружения, как то нередко можно видеть в старинных бретонских церквях.

Рауль прочёл молитву за Даэ, а затем, тягостно потрясённый всеми этими вечными улыбками на устах черепов, поднялся по склону и сел на краю поросшей вереском пустоши, что нависала над морем. С наступлением вечера ветер стих. Рауля обступил ледяной мрак, но холода он не чувствовал. Именно здесь, вспомнилось ему, он бывало приходил с маленькой Кристиной, чтобы поглядеть, как пляшут корриганы при восходе луны. Ему ни разу не довелось их увидеть, хотя зрение у него было доброе, тогда как Кристина, немного близорукая, уверяла, будто видела их во множестве. Он улыбнулся этой мысли — и вдруг вздрогнул. Голос за спиной произнёс:

— Как вы думаете, придут ли нынче корриганы?

Это была Кристина. Он хотел заговорить. Она приложила руку в перчатке к его губам.

— Послушайте, Рауль. Я решилась сказать вам нечто серьёзное, очень серьёзное… Помните вы легенду об Ангеле музыки?

— Ещё бы, — сказал он. — Кажется, ваш отец впервые рассказал её нам как раз здесь.

— И здесь же он сказал: «Когда я буду на небесах, дитя моё, я пошлю его к тебе». Так вот, Рауль, отец мой на небесах, и меня посетил Ангел музыки.

— Не сомневаюсь в этом, — серьёзно ответил молодой человек, ибо ему показалось, что его подруга, повинуясь благочестивому чувству, связывает память об отце с блеском своего недавнего торжества.

Кристину, казалось, поразило хладнокровие виконта де Шаньи.

— Как вы это понимаете? — спросила она, приблизив своё бледное лицо к его лицу так близко, что он мог бы подумать, будто Кристина хочет его поцеловать; но она лишь хотела прочесть его взгляд, несмотря на темноту.

— Я понимаю это так, — сказал он, — что ни одно смертное создание не могло бы петь так, как пели вы тем вечером, без вмешательства некоего чуда. Ни один наставник на свете не научит подобным звукам. Вы слышали Ангела музыки, Кристина.

— Да, — торжественно проговорила она, — В МОЕЙ УБОРНОЙ. Туда он и приходит давать мне уроки каждый день.

— В вашей уборной? — тупо повторил он.

— Да, там я его и слышала; и не одна я его слышала.

— Кто ещё его слышал, Кристина?

— Вы, друг мой.

— Я? Я слышал Ангела музыки?

— Да, тем вечером — это он говорил, когда вы подслушивали под дверью. Это он сказал: «Вы должны меня любить». Но тогда я думала, что одна лишь я слышу его голос. Представьте же моё изумление, когда вы сказали мне нынче утром, что и вы могли его слышать.

Рауль расхохотался. Первые лучи луны легли на землю и окутали своим светом обоих молодых людей. Кристина обернулась к Раулю с враждебным видом. Глаза её, обыкновенно столь кроткие, метали пламя.

— Чему вы смеётесь? Вы, верно, полагаете, что слышали голос мужчины?

— Ну… — ответил молодой человек, чьи мысли начали путаться перед лицом непреклонной решимости Кристины.

— И это говорите вы, Рауль? Вы, товарищ моих детских игр! Друг моего отца! Но вы переменились с тех дней. О чём вы думаете? Я честная девушка, господин виконт де Шаньи, и я не запираюсь в уборной с мужскими голосами. Если бы вы отворили дверь, вы увидели бы, что в комнате никого не было!

— Это правда! Я отворил дверь, когда вы ушли, и не нашёл в комнате никого.

— Вот видите!.. Ну?

Виконт собрал всё своё мужество.

— Так вот, Кристина, я думаю, что кто-то над вами потешается.

Она вскрикнула и убежала. Он бросился за нею следом, но она с яростным гневом крикнула:

— Оставьте меня! Оставьте меня! — И скрылась.

Рауль вернулся в гостиницу, чувствуя себя совсем изнурённым, крайне подавленным и глубоко печальным. Ему сказали, что Кристина ушла к себе в спальню, объявив, что к ужину не выйдет. Рауль отужинал в одиночестве, в самом мрачном расположении духа. Затем он поднялся к себе, попробовал читать, лёг в постель и попытался уснуть. В соседней комнате не раздавалось ни звука.

Часы тянулись медленно. Было около половины двенадцатого, когда он отчётливо услышал, как кто-то ходит лёгким, крадущимся шагом в комнате рядом с его собственной. Стало быть, Кристина не легла! Не рассуждая о причинах, Рауль оделся, стараясь не производить ни малейшего шума, и стал ждать. Ждать чего? Как знать? Но сердце его заколотилось в груди, когда он услышал, как дверь Кристины медленно повернулась на петлях. Куда она могла направляться в этот час, когда в Перросе все крепко спали? Тихонько отворив дверь, он увидел белую фигуру Кристины, что скользила по коридору в лунном свете. Она спустилась по лестнице, и он перегнулся через перила над нею. Вдруг он услышал два голоса, торопливо переговаривавшихся. Он уловил одну фразу: «Не потеряйте ключ».

То был голос хозяйки гостиницы. Дверь, выходившая к морю, отворилась и вновь заперлась. Затем всё стихло.

Рауль бросился обратно в свою комнату и распахнул окно. Белая фигура Кристины стояла на безлюдной набережной.

Второй этаж «Заходящего солнца» был не так высок, а дерево, росшее у стены, протянуло свои ветви навстречу нетерпеливым рукам Рауля и позволило ему спуститься незамеченным хозяйкой. Тем сильнее было её изумление, когда наутро молодого человека принесли к ней полузамёрзшим, скорее мёртвым, чем живым, и когда она узнала, что его нашли распростёртым во весь рост на ступенях главного алтаря маленькой церкви. Она тотчас побежала известить Кристину, и та поспешно спустилась и с помощью хозяйки принялась изо всех сил приводить его в чувство. Вскоре он открыл глаза и быстро оправился, увидев склонившееся над ним прелестное лицо своей подруги.

Несколько недель спустя, когда трагедия в Опере повлекла за собой вмешательство прокурора республики, полицейский комиссар г-н Мифруа допрашивал виконта де Шаньи о событиях той ночи в Перросе. Привожу вопросы и ответы так, как они изложены в официальном протоколе, стр. 150 и след.:

Вопрос. «Не видела ли мадемуазель Даэ, как вы спускались из своей комнаты тем причудливым путём, что вы избрали?»

Ответ. «Нет, сударь, нет, хотя, идя следом за нею, я вовсе не старался заглушить звук своих шагов. Напротив, мне хотелось, чтобы она обернулась и увидела меня. Я сознавал, что не имею никакого оправдания преследовать её и что подобная слежка за нею недостойна меня. Но она, казалось, вовсе меня не слышала и вела себя так, будто меня и не было. Она спокойно оставила набережную, а затем вдруг быстро пошла вверх по дороге. Церковные часы пробили без четверти двенадцать, и я подумал, что это, должно быть, и заставило её поторопиться, ибо она почти побежала и продолжала спешить, пока не достигла церкви».

Вопрос. «Были ли ворота отворены?»

Ответ. «Да, сударь, и это меня удивило, но, казалось, ничуть не удивило мадемуазель Даэ».

Вопрос. «Не было ли кого-нибудь на кладбище?»

Ответ. «Я никого не видел; а если бы кто и был, я непременно увидел бы его. Луна светила на снег, и ночь была совсем светлая».

Вопрос. «Мог ли кто-нибудь укрыться за надгробиями?»

Ответ. «Нет, сударь. То были совсем маленькие, убогие надгробия, наполовину скрытые под снегом, кресты их едва возвышались над землёй. Единственными тенями были тени крестов да наши собственные. Церковь выступала совсем отчётливо. Никогда не видел я столь ясной ночи. Было очень погоже и очень холодно, и видно было всё».

Вопрос. «Склонны ли вы к суеверию?»

Ответ. «Нет, сударь, я исправный католик».

Вопрос. «В каком расположении духа вы находились?»

Ответ. «Совершенно здоровым и умиротворённым, уверяю вас. Странный поступок мадемуазель Даэ, которая вышла в такой час, сперва встревожил меня; но, едва увидев, что она направляется к кладбищу, я подумал, что она хочет исполнить некий благочестивый долг на могиле отца, и мне это показалось столь естественным, что я вновь обрёл всё своё спокойствие. Меня лишь удивило, что она не услышала, как я иду за нею следом, ведь шаги мои по мёрзлому снегу раздавались вполне отчётливо. Но, должно быть, она была всецело поглощена своими помыслами, и я решил не мешать ей. Она опустилась на колени у отцовской могилы, осенила себя крестным знамением и принялась молиться. В это самое мгновение пробило полночь. С последним ударом я увидел, как мадемуазель Даэ подняла глаза к небу и простёрла руки, словно в упоении. Я недоумевал, что тому причиной, как вдруг сам поднял голову, и всё во мне будто устремилось к чему-то незримому, ЧТО ИГРАЛО САМУЮ СОВЕРШЕННУЮ МУЗЫКУ! Эту музыку мы с Кристиной знали; мы слышали её ещё детьми. Но никогда, даже у самого господина Даэ, не исполнялась она с таким божественным искусством. Мне вспомнилось всё, что Кристина рассказывала мне об Ангеле музыки. То была „Воскрешение Лазаря“ — старик Даэ играл нам её в часы своей меланхолии и веры. Если бы Ангел Кристины существовал, он не сыграл бы лучше в ту ночь на скрипке покойного музыканта. Когда музыка смолкла, мне почудился шорох среди черепов в груде костей; будто они посмеивались, и я невольно содрогнулся».

Вопрос. «Не пришло ли вам в голову, что музыкант мог прятаться как раз за этой грудой костей?»

Ответ. «Это была единственная мысль, что явилась мне, сударь, — до такой степени, что я даже забыл последовать за мадемуазель Даэ, когда она поднялась и медленно пошла к воротам. Она была тогда столь поглощена своими думами, что меня не удивляет, что она меня не заметила».

Вопрос. «Что же произошло далее, отчего утром вас нашли лежащим полумёртвым на ступенях главного алтаря?»

Ответ. «Сперва к ногам моим подкатился череп… потом другой… потом ещё один… Словно я служил мишенью в этой жуткой игре в шары. И мне подумалось, что мой неверный шаг, должно быть, нарушил равновесие груды, за которой укрывался наш музыкант. Догадка эта как будто подтвердилась, когда я увидел, как вдоль стены ризницы вдруг скользнула тень. Я бросился следом. Тень уже успела толкнуть дверь и войти в церковь. Но я оказался проворнее тени и ухватился за край её плаща. В это мгновение мы очутились прямо перед главным алтарём; и лунные лучи падали прямо на нас сквозь витражные окна апсиды. Оттого что я не выпускал плаща, тень обернулась; и я увидел страшную мёртвую голову, метнувшую на меня взгляд пары испепеляющих глаз. Мне показалось, будто я стою лицом к лицу с самим сатаной; и перед этим неземным видением сердце моё дрогнуло, мужество оставило меня… и больше я ничего не помню, покуда не пришёл в чувство в „Заходящем солнце“».